Кровь Рима (ЛП)
Радамист посмотрел на него с презрением и поднял ногу в сандалии, чтобы оттолкнуть аристократа. Затем он бросил взгляд на тех, кто остался во дворце. - Похоже, наш друг ставит под сомнение степень вашей верности мне.
Вельможи не осмелились заговорить, но одни резко закачали головами, а другие вздрогнули. Тем временем глава стражи и двое его людей взошли на подиум и схватили придворного, скорчившегося перед троном. Пока катафракты брали его за руки и заставляли наклониться вперед, стоя на коленях, их командир достал свой кривой клинок и посмотрел на царя в ожидании приказаний.
- Чего ты ждешь? Я сказал, отруби ему голову.
- Нет! - закричал аристократ. - Ваше Величество! Я умоляю вас. Я верен! Я…
Лезвие вонзилось и зацепилось под неудобным углом, где шея мужчины сгибалась, когда он смотрел вверх, умоляя царя. Глухой звук, с которым лезвие прорезало хрящ и кость, заставил Катона вздрогнуть. Но ужасу не было конца. Меч телохранителя прорубил лишь половину пути, и теперь голова его жертвы свисала набок, из раны хлестала кровь, а из горла все еще вырывалось мучительное бульканье.
- Сделай это как следует, дурак! - свирепствовал Радамист.
Командир стражи поднял меч и ударил еще раз, потом еще, и только на четвертый раз изуродованная голова отлетела от тела, и скопившаяся внизу кровь брызнула во все стороны. Солдаты ослабили хватку, и труп повалился вперед, а затем вдруг забился в судорогах, разбрызгивая кровь по мантии и лицу царя.
- Уберите эту мерзость отсюда! А голову прикрепите на крюк на стене дворца, чтобы все в городе могли ее видеть. Сейчас же!
Командир отдал приказ одному из своих людей, и солдат вцепился пальцами в волосы головы и поспешил прочь, держа ее стороной, с которой капала кровь, вниз.
Затем в комнате воцарилась тишина: Радамист с выражением отвращения вытирал рукавом кровь с лица. Он перевел взгляд на командира телохранителей и указал на людей, сгрудившихся позади распорядителя. - Убей остальных. Их головы могут составить компанию первому. Но не его! Не Аргалиса. Он пусть живет!
Представители знати закричали в панике и протесте, когда солдаты сгрудились вокруг них с оружием наизготовку. Распорядитель пошатнулся в одну сторону, его колени подкосились, он упал и закрыл лицо. Позади него командир стражи указал на дверь.
- Не снаружи, - сказал Радамист. - Здесь, где я могу видеть их собачью смерть... Убей их.
Не успел прозвучать приказ, как солдаты навалились, нанося удары и рубя мечами. Катон беспомощно наблюдал, как аристократы поднимают руки, пытаясь защититься, как кровь брызжет в воздух, а тела и отрубленные конечности падают на пол среди окровавленных одежд и луж крови. Один из вельмож сумел увернуться от резни и, прихрамывая, стремительно пересек зал в сторону Катона, протягивая руки и умоляя спасти его. Но прежде чем он успел добежать до римлянина, один из катафрактов бросился за ним, ударил его по голове и сбил с ног.
Шквал ударов и крики смертельно раненых прекратились, и катафракты, покрытые кровью, с вздымающимися грудными клетками, стояли над телами, наваленными у их ног. Слышно было только тихое всхлипывание распорядителя, лежавшего на земле и свернувшегося калачиком. Радамист встал, подошел к Аргалису и пнул его ногой.
- Хватит рыдать! Вставай на ноги!
Распорядитель застонал и сильно задрожал.
- На ноги, я сказал! Или я сам отрублю тебе голову там же, где ты лежишь.
Тот сразу же откатился в сторону и поднялся на ноги, полуприсев от смертельного ужаса и глядя на своего царя.
Радамист указал на него пальцем.
- Ты отправишь послание каждому знатному человеку в Армении. Главам советов в каждом городе и поселении. Ты сообщишь им о том, что здесь произошло. Если они не явятся ко мне в течение тридцати дней и не принесут клятву верности мне под страхом жизни своих семей, я осужу их как предателей, а их головы, а также головы их жен и детей будут добавлены к остальным на дворцовой стене. Только тридцать дней. Я не приму никаких оправданий за задержку. А теперь иди, собака, и разошли послания, пока я не передумал и не добавил твою сморщенную голову к остальным.
Аргалис зашаркал прочь, низко наклонившись, а затем повернулся, приблизившись к двери, и поспешил прочь с царских глаз. Радамист властно поднял подбородок, обращаясь к своим приближенным.
- Вы можете прибрать к рукам богатства и поместья этих предателей. А ты, трибун, какую награду требует от меня мой верный римский союзник?
Катон оцепенел от зрелища кровавой расправы, но он контролировал свое выражение лица и заставил себя ответить четко и беззвучно.
- Нет нужды награждать меня, Ваше Величество. Я обязан служить вам. Эта земля – только ваше царство, и ни один римлянин не должен быть его частью. А теперь, с вашего позволения, я должен позаботиться о размещении и снабжении моих людей.
Радамист махнул рукой в сторону входа.
- Можешь пока оставить нас. Но сегодня вечером будет пир, трибун. Мы должны отпраздновать мое возвращение домой. И мое воссоединение с моей царицей.
- Как пожелает Ваше Величество. - Катон склонил голову и повернулся, чтобы как можно быстрее выйти из зала, отчаянно желая оказаться на свежем воздухе, подальше от запаха крови, мочи и дерьма тех жертв, которые выпустили свои кишки, когда их резали ради удовольствия царя.
*************
ГЛАВА ТРИДЦАТЬ ВТОРАЯ
Катон признал, что страх был мощной мотивацией, входя во дворец в тот вечер в компании Макрона и других центурионов и опционов из экспедиционной колонны. Дворцовый распорядитель сумел организовать изысканный пир за считанные часы, и зал, в котором были изрублены придворные, был преобразован до неузнаваемости. Исчезли лужи крови и кусочки плоти, а на их месте стояли низкие диваны, ложи и кушетки, расставленные рядами по обе стороны от чаш и тарелок, заваленных деликатесами, свежеприготовленным мясом и испеченным хлебом. Стены и колонны зала украшали цветы и ленты из яркой ткани. Сбоку небольшая группа музыкантов играла веселые мелодии на дудуках в сопровождении цимбал и некоторых струнных инструментов.
Радамист сидел один на возвышении, опираясь на резной большой диван, заваленный подушками. Один из его телохранителей стоял на каждом углу помоста, а его дегустатор сидел под столом и старался пробовать каждое блюдо и кубок вина, которые были поставлены перед царем. «Для человека, которого только что вернули на трон, Радамист не источал радости и приподнятого настроения», подумал Катон. Вместо этого он смотрел на своих гостей с задумчивым выражением лица. Немногие из них, похоже, тоже наслаждались этим событием, и хотя Катон узнал лица большинства ближайших последователей царя и старших офицеров иберийских войск, остальные гости, должно быть, были из Артаксаты: богатые торговцы, мелкие придворные, сборщики налогов и тому подобные. И все они явно не хотели привлекать внимание Радамиста или его соратников.
Когда римляне вошли в комнату, Катон заметил, что Аргалис стоит у входа, наблюдая за слугами, чтобы у хозяина не было повода ругать его. Распорядитель поднял свой посох и трижды постучал им по мраморному полу, чтобы привлечь внимание ко вновь прибывшим.
- Его Величество приветствует трибуна Квинта Лициния Катона и его офицеров. Верные союзники Армении и герои, сражавшиеся на стороне могущественного Радамиста!
Его представление было встречено хором аплодисментов со стороны тех, кто вышел маршем из Сирии, и менее радушным приемом со стороны других гостей, которых, несомненно, возмущали римские интервенты почти так же сильно, как они боялись царя, вернувшегося из изгнания. На возвышении Радамист поднял чашу, улыбнулся и произнес тост за Катона и его офицеров, и все в зале поспешно последовали его примеру.
Катон торжественно поклонился в ответ на приветствие. Тем не менее он сознавал, что римляне будут выделяться своими простыми шерстяными туниками, прочными кожаными поясами и калигами, в то время как армяне и иберы будут носить их национальные наряды, и удивлять ароматами и косметикой на лицах. Поскольку не было возможности конкурировать с богатым внешним видом местной знати, Катон решил, что было бы лучше проявить добродетель в том, чтобы оставаться простым, стойким воином и оставил свою лучшую тунику и тогу в своем дорожном сундуке. Он надеялся почистить тунику к празднику, но Берниши нигде не было. В последний раз он видел ее до того, как когорта собралась, чтобы войти в город. Никто из штаба или стражи, стоявшей неподалеку, не знал, куда она ушла, и Катон предположил, что она решила исчезнуть в городе, прежде чем вернуться к своей семье. Он чувствовал острое чувство обиды за то, что девушка бросила его, и чувство вины за то, что он спровоцировал это, слишком подозрительно относясь к ее мотивам.