Кровь Рима (ЛП)
Катон поколебался, прежде чем осторожно кивнуть.
- На данный момент я так думаю. В этом есть какой-то смысл в том, что произошло. Я бы хотел, чтобы этого не было. Было бы легче, будь ты лгуньей или шпионкой. Но пока что я тебе верю, а это значит, что моя миссия здесь, в Армении, более опасна, чем когда-либо. Радамист оказался столь же безжалостным, сколь и амбициозным. Таким людям нельзя доверять, и мне придется каждый момент прикрывать свою спину. Если он обнаружит, что я знаю правду, то я уверен, что он не потеряет сна из-за того, что я пойду тем же путем, что и Петиллий. Лучше это и замести за собой следы, чем позволить мне жить и доложить о его преступлении в Рим.
- Тогда ты в опасности, что бы ты ни делал.
Катон устало улыбнулся. - Это история моей жизни...
- Ты мог бы уйти от него. Идти сейчас же. Бери своих людей и возвращайся в Сирию, - предложила Берниша. - Что тебя останавливает?
Катон наклонился вперед и на некоторое время оперся подбородком на сложенные руки, прежде чем ответил: - Нет. Я должен продолжить миссию. Что еще я могу сделать? По крайней мере, сейчас я должен продолжать, как будто ты никогда не рассказывала мне эту историю. Я сделаю все, что в моих силах, чтобы помочь Радамисту занять трон. Хоть меня это до глубины души возмущает, это то, что я должен сделать. Это в интересах Рима и моего императора.
- Ты позволишь ему безнаказанно убивать твоих товарищей?
- Я этого не говорил. Если ситуация изменится и этот ублюдок когда-нибудь станет бесполезным для Рима, я клянусь Юпитером Наилучшим Величайшим и Немезидой, что я сделаю все, что в моих силах, чтобы взять его жизнь собственными руками, чтобы он знал, что его преступление не было забыто и прощено. А пока это должно оставаться нашим секретом. Надеюсь, ты никому об этом не рассказала?
- И подвергнуть мою жизнь риску? - Она приподняла бровь. - Зачем мне это?
- Хорошо... Тогда оставим это как есть. Ради всех нас.
- И ты никому не скажешь?
Катон покачал головой.
- Даже твоему другу, центуриону Макрону? Я видела, что вы двое очень близки.
Катон почувствовал себя неуютно из-за того, что она могла подслушать любой их разговор и который мог дать ей какие-либо знания, которые она могла бы впоследствии использовать против них. - А теперь эта уверенность была обманута, - сказал он ей многозначительно. - Как оказалось, в этом мире нет никого, кому я доверяю больше, чем Макрону.
- Действительно? Ни твоей семье? Ни жене?
- Особенно моей покойной жене, - сказал Катон сквозь зубы. - И, помимо моего маленького сына, Макрон – самое близкое к семье, что у меня есть. Тебе стоит это запомнить. Если ты сделаешь что-нибудь, чтобы причинить ему вред или обмануть его, я заставлю тебя за это ответить. Понятно?
- Да, трибун. - Она кивнула. - Что со мной теперь будет?
- Держись поближе к моей палатке и моим телохранителям и старайся держаться подальше от любопытных глаз. Надеюсь, Радамист не заметит тебя, даже если он не забыл о тебе. И да, ни с кем не разговаривай.
- А что насчет центуриона Макрона?
Катон ненадолго задумался. Для него было важно, чтобы о деяниях Радамиста было доложено в Риме, чтобы была возможность однажды отомстить за Петиллия и других жертв. Шансов на это было бы больше, если бы этой тайной о предательстве иберийцев можно было поделиться. И все же он знал, что в Макроне текла кровь даже горячее, чем его собственная. В какой-то момент ему может потребоваться рассказать об этом Макрону, на случай, если с ним что-нибудь произойдет. Катон почти не сомневался, что его друг может быть склонен обеспечить скорую месть, вместо того, чтобы ждать, пока император начнет действовать – процесс, который вполне может занять много лет. Макрон также не был большим хранителем секретов, и был риск, что он выдаст себя. Тогда Радамист обязательно положит конец им обоим, прежде чем сведения о его преступлении распространятся дальше. «Нет, было бы несправедливо говорить об этом Макрону и тем самым подвергать его жизнь опасности», - заключил Катон.
- Я скажу ему, когда сочту, что момент подходящий. Я не могу позволить ему отвлекаться в тот момент, когда кампания подходит к решающему моменту. Как только мы перейдем эти горы и переправимся через реку, через несколько дней мы осадим Артаксату. Наводнение воспоминаний и подозрений о Юлии заполнило его разум, и он понял, что должен быть настороже. Не было никаких причин доверять Бернише больше, чем это было необходимо.
- Больше обсуждать нечего. Час уже поздний, и дорога впереди будет утомительной. Нам нужно спать.
Берниша кивнула и убрала ноги под одеяла и шубы. Она отодвинулась к дальнему краю кровати и приподнялась на локте, удерживая одеяло, чтобы Катон вернулся на свое место рядом с ней. Он вспомнил возбуждающее тепло ее тела и мягкое прикосновение к ее коже. Она была несомненно хорошенькой. Некоторые даже могут назвать ее красивой и соблазнительной. При этом Катон почувствовал отвращение от перспективы насладиться ее чарами той ночью. Он откашлялся и покачал головой.
- Нет. Я сказал, что верю тебе. Но я все еще тебе не доверяю. Это нужно заработать, и тебе нужно поработать, моя маленькая Берниша. Итак, я вытащу тебя из постели. Ты можешь взять одно из одеял и спать на другой стороне палатки. Вон там, - он указал на клочок земли прямо у откидных створок палатки.
Она посмотрела на него, как будто он шутил, и засмеялась. - Конечно, нет... трибун. Ночь холодная. Мы можем согреть друг друга. Также как мы сделали это ранее.
- Вылезай немедленно.
Видя, что она все еще не двигалась, Катон сделался жестче. - Встань с моей кровати, или я попрошу стражу вытащить тебя на улицу, чтобы спать под открытым небом. Двигайся!
Она отшатнулась от резкости его тона, затем выскользнула из-под одеяла, накинула на плечи плащ и нахмурилась, проходя мимо него. Катон расслабился и откинул одеяло. Он подумал о том, чтобы задуть свечу, потом подумал, что лучше заснуть, держа ее в зоне видимости. Берниша резко легла и забилась в меховое покрывало, так что из-под темной челки виднелись только глаза. Она пробормотала что-то, чего Катон не смог разобрать.
- Что ты сказала?
- Что ты такая же жестокая и безжалостная свинья, как Радамист, - вызывающе бросила она в ответ.
- Ты так думаешь? Тогда тебе лучше начать молиться своим богам, чтобы ты оказалась неправа. А еще лучше все же поспать.
Катон повернулся на бок, лицом к ней, и какое-то время они смотрели друг на друга, пока ветер на улице шевелил створки и гребень палатки. Через некоторое время она опустила голову, и только когда он услышал ее слабое сопение, Катон расслабился и закрыл глаза, прежде чем снова погрузиться в беспокойный сон.
*************
ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ПЯТАЯ
Следующие два дня колонна пробивалась по узкой тропе, пролегающей через горы. Состояние маршрута неуклонно ухудшалось, и иногда Катону приходилось останавливать своих людей там, где склон был достаточно крутым, чтобы фургоны приходилось поднимать по одному, из опасения, что какой-нибудь из них вырвется из-под контроля и скосит людей и упряжки мулов вниз по склону. Каждая задержка тяготила Катона, потому что это означало, что пайки должны были растянуться еще на немного дольше, прежде чем они дойдут до более мягкого ландшафта у подножия гор и снова смогут легче добывать корм на фермах и в поселениях. Здесь, в горах, было мало добычи, и те козы, лачуги и проходящие мимо купцы, с которыми они столкнулись, уже были разграблены Радамистом и его людьми, ехавшими во главе колонны. Ночью, когда их союзники жарили баранину на нескольких кострах, которые им удалось развести, римляне ели свой рацион холодным и старались не обращать внимания на запах жареного мяса, доносившийся со стороны иберийских палаток. Те люди, у которых было достаточно денег и готовность их потратить, торговались за часть мяса, и разногласия, посеянные между иберийцами и римлянами, затем распространились среди рядов преторианцев и пращников, пока другие наблюдали за своми пирующими товарищами.