Главред: назад в СССР (СИ)
— Спасибо, — я улыбнулся.
— Продолжайте готовить газету, — Громыхина посмотрела на меня поверх очков, и ее глаза недобро блеснули.
Выглядела она в этот момент максимально непривлекательно, хотя в целом ее нельзя было назвать страшной. Просто типичная начальница пятьдесят плюс в строгом костюме унылого орехового цвета. Неужели Кашеваров ухаживал за ней ради карьеры?
Да уж, час от часу не легче!
[1] Имеется в виду типографский строкомер.
Глава 26.
Выйдя из кабинета Громыхиной, я облегченно выдохнул, да так, что секретарша Валечка посмотрела на меня с нескрываемым сочувствием. Улыбнувшись ей, я вернулся к дожидавшемуся меня Бульбашу, и мы с ним отправились к метранпажу с готовыми материалами от Бродова. С остальными статьями пока требовалось подождать — мало ли, что придется править после бдительного ока парторгши.
Вот ведь херстовина[1], как просто станет сдавать газету в будущем! Мне довелось работать в «принте» несколько лет перед тем, как я перешел в «электронку». Но уже тогда версткой занимались три человека, и даже это количество Рокотов считал излишним для тридцатидвухполосника. Дизайн-макет они создавали в специальной компьютерной программе, причем тексты с иллюстрациями подгружались на локальный сервер, именуемый «редакционкой». Журналисты выкладывали их со своих компьютеров, редактор смотрел и отправлял на корректуру, после чего готовые материалы отправлялись на верстку. После этого черновые полосы еще раз подвергались корректуре, принимались в окончательной редакции и подписывались в печать.
Даже этот короткий, в общем-то, путь казался мне излишне громоздким по сравнению с наполнением сайта в WordPress[2]. А тут… Когда я увидел, сколько народу делает газету, не считая журналистов, мне пришлось собрать всю свою волю в кулак, чтобы не выматериться. Метранпажу, как в «Андроповских известиях» по старинке называли технического редактора, помогал целый коллектив наборщиков — аж пятеро. Еще четыре дамы — две помоложе и две постарше — трудились корректорами. Хорошо еще, что сейчас на дворе тысяча девятьсот восемьдесят шестой, а не, к примеру, пятидесятый, и полосы верстаются на фотонаборных автоматах!
— Долго вы на этот раз, Евгений Семенович! — метранпаж, мужчина лет пятидесяти с профессорской бородкой и плешью «под дирижера», укоризненно покачал головой, когда мы с Бульбашом зашли в «Цех предпечатной подготовки».
Это было просторное помещение с несколькими громоздкими аппаратами, похожими одновременно на гигантские принтеры и немного на печатные станки. Размещалось оно на первом этаже здания, и здесь, как мне услужливо подсказала память, готовили пленку с полосами для типографии.
— Виноват, Павел Прокофьевич, — имя технического редактора с интересной фамилией Правдин тоже всплыло машинально. — Много интересного материала, редакция вся в поту.
— Знаем, наслышаны, — понимающе закивал тот. — Вы, главное, только постарайтесь по максимуму сегодня сдать, чтобы завтра вовремя на печать отправить. А то мало ли… Клара Викентьевна в настроении?
И он подмигнул мне, заговорщически посмотрев на Бульбаша. А я чуть зубами не заскрежетал от невовремя свалившейся на меня проблемы. Память Евгения Кашеварова заработала как конвейер, запоздало рисуя мне картинки галантных ухаживаний за Громыхиной — с кино, ресторанами и театром. Хорошо хоть, что все было достаточно чинно и по-советски скромно. Не доходило, так сказать, до телесной близости. Но вот что теперь с этим всем делать — ума не приложу…
— Читает статьи, — ответил за меня Виталий Николаевич. — Вроде сегодня покладистая.
Тон Бульбаша был неуверенным, что еще сильнее заставило меня нервничать. Но я взял себя в руки и решил во что бы то ни стало отстоять как саму газету, так и собственную профессиональную репутацию.
— Ладно, это уже детали, — дипломатично махнул рукой Правдин. — Гранки[3] вам в кабинет принести, Евгений Семенович?
— Да, будьте добры, — кивнул я, и мы с заместителем, развернувшись, направились к лифту, чтобы подняться обратно на четвертый этаж.
Время стремительно двигалось к вечеру, но ни Шикин, ни Бродов по-прежнему не несли мне свои статьи — воспользовались моими словами про утро вторника. Что ж, устрою-ка я им проверку на добропорядочность. Бульбаш уселся за стол и принялся допивать остывший чай, а я нажал кнопку коммутатора и попросил Валечку направить ко мне обоих штрейкбрехеров. Так, кажется, называли работников, которые тормозили производство? А, нет — эти нанимались со стороны и поддерживали администрацию во время забастовок. У меня же тут, судя по всему, намечается саботаж. Ничего, не на того напали!
— Разрешите, товарищ главный редактор? — прошло несколько минут, и в кабинет постучался Бродов. Голос его звучал подозрительно дружелюбно, даже заискивающе.
— Войдите, — сухо сказал я, и толстяк тут же вкатился в мой кабинет. За ним следом шел Пантелеймон Ермолаевич Шикин, попеременно краснеющий и бледнеющий. — Присаживайтесь.
Поблагодарив меня и вежливо кивнув Бульбашу, оба саботера разместились на краешках стульев. Мой заместитель продолжил разбираться с полосами, как будто происходящее его не касалось. Но я был уверен, что на самом деле он сейчас весь превратился во внимание.
— Итак, товарищи корреспонденты, — я сложил руки в замок и смерил Бродова с Шикиным строгим взглядом, — где ваши тексты?
— В процессе подготовки, Евгений Семенович, — медовым голосом произнес Арсений Степанович, держа руки на животе, как будто боялся, что тот вытечет через рубашку. — Утром сдадим. Все-таки объем вы на этот раз задали большой…
— Большой? — я удивленно поднял брови. — Вот ведь интересно! Почему-то вы первый, кто говорит мне об этом, хотя у других сотрудников тоже было по два материала в работе.
— Если вы про девчонок вроде Сони Кантор, так это же молодость, — расплылся в улыбке Бродов. — А мы, старики, готовим все скрупулезно, тщательно. А у меня еще после баранки руки трясутся. Попробовали-ка вы в пятьдесят пять на «зилоне» поработать!
— Мне, конечно, на пятнадцать поменьше, — я старался говорить максимально спокойно, — однако не скажу, что легко успевать и редакторствовать, и прессовщиком поработать, и статью на выходных написать. У вас же редакционное задание есть?
— Есть, — Бродов начал сбавлять обороты.
— Вы его подписывали?
— Подписывал, — от недавнего гонора не осталось и следа.
— Значит, будьте добры выполнять, — железным тоном заявил я. — Иначе получите выговор с занесением в трудовую книжку!
В будущем эти страшилки перестанут выполнять свою функцию. Чтобы работодатель испортил карьеру сотрудника, нужно было совершить что-то умопомрачительное. В основном конфликты решались мирно, особенно в творческой среде. Но тот же Рокотов, глава нашего холдинга, парочку человек, особо зарвавшихся, все-таки выгнал, припечатав им по строгому выговору. Опять же — случай из ряда вон выходящий в две тысячи двадцать четвертом. А в восемьдесят шестом эти слова имели прямо-таки магическое действие. Да, бывало всякое, и отдельные халтурщики, пользуясь правом на труд, садились руководству на шею. У отца, например, на цементном заводе работал Митька Волков, пьяница и дебошир, которого постоянно брали на поруки, устраивали над ним товарищеские суды и брали честное слово, что он исправится. Но шли годы, и история повторялась. Так Митька и протянул до самой пенсии, получив ту же выслугу, что и папа. Вот только подобных ему все же было меньшинство. В основном же людей не требовалось наказывать, они и так относились к работе добропорядочно. И для них получить выговор было позором. Надеюсь, что Шикин с Бродовым все же из таких, а не как тот Волков из воспоминаний…
— Но вы же сами сказали, Евгений Семенович, — голос толстяка под моим строгим взглядом дрогнул, руки на животе затряслись, — крайний срок — утро вторника. А сегодня еще понедельник!
Как я и думал. Все же на будущее надо иметь в виду: тщательно следить за словами. По крайней мере четко формулировать и доносить свои мысли подчиненным. И если уж, например, ставить сроки, то более жесткие. Без всяких там послаблений. Однако любую ошибку можно исправить, а большинство так и вовсе обратить во благо. Именно так я сейчас и планирую поступить.