Весь Дэн Браун в одном томе (СИ)
— Рабби, — холодно произнес епископ. — Поверьте, я не знаю, что произошло. Я лишь пытаюсь найти ответы. Так же, как и вы.
Кёвеш перевел дух.
— Простите. Все никак не могу смириться с тем, то Саида больше нет.
— И я не могу. Но если Саида убили из-за информации, которой он владел, значит, и мы с вами должны быть очень осторожны. Возможно, мы следующие.
Кёвеш недолго помолчал, прежде чем сказал:
— Как только открытие станет достоянием общественности, нас незачем будет убивать.
— Верно, но пока это не так.
— Ваше преосвященство, до заявления Кирша остаются считанные минуты. Репортаж транслируют по всем каналам.
— Да… — Вальдеспино устало вздохнул. — Кажется, я должен признать, что мои молитвы остались без ответа.
Неужели епископ молил Бога о помощи, о том, чтобы Кирш отказался от своих намерений?
— Но даже если все всё узнают, — продолжил Вальдеспино, — успокаиваться рано. Думаю, Кирш с превеликим удовольствием объявит миру, что три дня назад консультировался с религиозными лидерами. Сейчас я уже сомневаюсь, что он руководствовался этическими соображениями, когда просил о встрече. Если он назовет наши имена, нас скорее всего ждут тщательные проверки и, возможно, суровая критика со стороны собратьев. Наверняка они сочтут, что мы должны были действовать, принять какие-то меры. Простите, но я… — Епископ запнулся, как будто хотел добавить что-то еще, но внезапно передумал.
— Что? О чем вы? — Кёвеш ждал продолжения.
— Поговорим об этом позже. Я позвоню вам после презентации Кирша. До тех пор, пожалуйста, никуда не выходите и заприте дверь. Ни с кем не разговаривайте и будьте предельно осторожны.
— Антонио, вы пугаете меня.
— Сам того не желая. Теперь мы можем только ждать и смотреть, как будет реагировать мир. Отныне все в руках Божьих.
Глава 17
С небес зазвучал голос Эдмонда Кирша, и прохладная лужайка в недрах музея Гуггенхайма затихла. Сотни людей, раскинувшись на одеялах, смотрели в сияющее звездное небо. Роберт Лэнгдон, лежа в центре поляны, испытывал непонятное волнение.
— Давайте сегодня снова станем детьми, — заговорил Кирш. — Посмотрим на звезды и откроем наше сознание новым перспективам.
Напряжение публики росло.
— Сегодня мы первооткрыватели, — продолжил Кирш. — Оставим все позади, устремимся в безграничный океан, где нас ждут новые земли, которых никто никогда не видел, почувствуем дрожь в коленях и благоговейный трепет — такой, когда вдруг понимаешь, что мир куда больше, чем могло «присниться нашим мудрецам». Распахнем сознание.
Впечатляет, подумал Лэнгдон. Интересно, это запись или он прямо сейчас читает текст за кулисами?
— Друзья мои, — гремел в небесах голос Кирша, — мы собрались, чтобы узнать о великом открытии. Прошу вас, наберитесь терпения. Сегодня произойдет переворот в истории человеческой мысли, и очень важно прочувствовать контекст, в котором он происходит.
Постепенно начал нарастать гул. Лэнгдон почувствовал, как все у него внутри задрожало от мощных басов из динамиков.
— Нам нужно подготовиться к великому событию. И поможет нам в этом знаменитый ученый, настоящая легенда в мире символов и кодов, знаток истории, религии и культуры… и мой дорогой друг. Дамы и господа, встречайте: профессор Гарвардского университета Роберт Лэнгдон!
Раздались бурные аплодисменты. Лэнгдон с удивлением приподнялся на локте. Звездное небо над головой вдруг превратилось в большую переполненную аудиторию, по которой под восхищенными взглядами студентов в пиджаке марки «Харрис твид» расхаживал… Роберт Лэнгдон.
Так вот она, моя роль, подумал Лэнгдон, устраиваясь поудобнее.
— Для древних людей, — говорил с экрана вверху Лэнгдон, — Вселенная была полна тайн. Многое не поддавалось пониманию. И наши предки создали целый пантеон богов и богинь, чтобы объяснить то, перед чем разум был бессилен: гром, землетрясения, приливы и отливы, извержения вулканов, чума, бесплодие и даже любовь.
Сюрреализм какой-то, подумал Лэнгдон, слушая самого себя.
— Древние греки считали, что шторм на море вызван гневом Посейдона.
Изображение Лэнгдона исчезло с экрана, но голос продолжал звучать.
Огромные волны с грохотом прокатились по потолку, сотрясая все вокруг. Лэнгдон с изумлением увидел, как пенные валы преобразились в заснеженную тундру, по которой змеилась поземка. Повеяло холодом.
— Наступала зима, — продолжал Лэнгдон за кадром, — это природа оплакивала ежегодное пленение Персефоны подземным миром.
На лужайке опять потеплело, и заснеженный ландшафт постепенно трансформировался в гору, из вершины которой извергались клубы дыма, искры и лава.
— Римляне считали, что каждая такая гора, — говорил Лэнгдон, — это дом Вулкана, бога-кузнеца, который стучит молотом по наковальне внутри горы, и из трубы его горна летят искры и пламя.
Лэнгдон почувствовал, как запахло серой, и удивился, насколько искусно Эдмонд превратил обычную лекцию в захватывающее мультисенсорное действо.
Извержение вулкана внезапно закончилось. В наступившей тишине снова застрекотали сверчки, над лужайкой повеял теплый ветер, запахло свежескошенной травой.
— Наши предки придумали множество богов, — говорил Лэнгдон. — Нужно было объяснить не только загадки мироздания, но и вполне житейские тайны.
Над головой снова появились звезды, но на этот раз с линиями, очерчивающими созвездия, и с изображениями соответствующих божеств.
— Бесплодие было связано с немилостью богини Юноны. Любовь — это сердце, пронзенное стрелой Эрота. Эпидемии — наказание, которое насылает на провинившихся Аполлон.
На потолке появлялись новые созвездия и новые боги.
— В моих книгах, — продолжал Лэнгдон, — я пользуюсь термином «бог пробела». Когда у наших предков возникал пробел в понимании того или иного явления природы, они заполняли его соответствующим «богом».
Вверху появился многофигурный коллаж из изображений и статуй древних божеств.
— Для бесчисленных пробелов в знаниях требовались бесчисленные божества. Но вот прошли века, и настало время науки.
В небесах возник коллаж из математических знаков и физических формул.
— Наши знания о природе ширились и росли, пробелов становилось меньше, и пантеон постепенно пустел.
Изображение Посейдона на потолке медленно отошло на второй план.
— Мы узнали, — продолжал Лэнгдон, — что приливы и отливы обусловлены фазами Луны, и Посейдон стал не нужен.
Изображение Посейдона с легким хлопком развеялось в дым.
— Как известно, подобная участь постигла всех древних богов. Один за другим они умирали, ибо наш крепнущий разум уже не нуждался в их помощи.
Изображение богов вверху стали меркнуть одно за другим: бог грома, бог землетрясения, бог, насылающий чуму…
— Но не надо думать, — говорил Лэнгдон, пока боги исчезали с небес, — что они «безропотно уходили во тьму» [281]. Расставание с богом — сложный и долгий процесс. Верования глубоко коренятся в наших душах. Они впитываются с детства благодаря родителям, учителям, священникам. Религиозные взгляды изменяются на протяжении жизни нескольких поколений. И часто это сопровождается ужасами и насилием.
Раздались воинственные крики и звон мечей, боги один за другим продолжали исчезать. Наконец, на небесах осталось изображение одного бога: суровое лицо, развевающаяся белая борода.
— Зевс, — торжественно провозгласил Лэнгдон. — Царь богов. Самый грозный и почитаемый в языческом пантеоне. Зевс дольше других держал оборону. Он бился не на жизнь, а на смерть, чтобы «не дать погаснуть свету своему» [282]. Как, впрочем, в свое время бились те боги, на смену которым он пришел.
Наверху появились изображения Стонхенджа, шумерских зиккуратов, великих египетских пирамид. И снова вернулся Зевс.