Каурай. От заката до рассвета. Часть 2 (СИ)

Следом тяжело ударил подземный колокол, и стены церкви надрывно затрещали, словно изнутри их пытались расцарапать когтями.
Каурай разряжал арбалет в чудовищ и без конца хватался за рычаг — натягивал тетиву и укладывал болт, чтобы вновь поразить рычащую цель. Гримы упрямо рвались на паперть под градом пуль и стрел, но стоило им только переступить порог, как жаркое пламя Эсселума расшвыривало их в разные стороны, обращая обожженными воющими кусками плоти. Они лезли через окна, и там получали заряд свинца. Дырявые, дымящиеся туши падали на пол, а на их место вползали новые твари, их секли свинцом пищали и неумолимые ядра Повлюка. Бомбарда редко подавала голос, но с каждым выстрелом одна, а то и пара разорванных шавок падали наземь, разбрызгивая черную кровь.
Эсселум действовал безотказно, но поток гримов был слишком велик, чтобы их удалось бы сдержать будь у одноглазого целая алхимическая лаборатория в кармане. Вскоре притвор наполнился топотом десятков лап и скрежетом когтей. Первый десяток разорванных шкур благополучно полетел в бездну, другие заскреблись по стенам, пытаясь добраться до Каурая с казаками.
Они стояли спина к спине, огрызались стрелами, штыками и огнем. Сменив раскаленную от усилий бомбарду, в руке Повлюка взвилась обнаженная сабля. Толстяк напополам разрубил, прыгнувшего на него пса, столкнул воющую бестию в пропасть, и сходу пронзил еще одного грима. Отбросил охладевший труп, поймал морду следующей шавки и разорвал ей морду одним махом. Кречетовцы усиленно работали копьями, пронзая одну тварь за другой, сталкивая их в пропасть и сбивая их со стен пулями. Одноглазый не отставал — штыки в его руках принимали чудищ в полете, рвали на части, заставляя кровавыми визжащими кусками мяса валиться в темноту. Самых наглых, которые пытались подобраться к ним по стенам, он угостил парой бомбочек. Два взрыва прогремели один за другим, и сразу десять тварей снесло со стен — и прямо в пасть бездонной яме.
Скоро и кречетовцам пришлось понести потери. Улучив момент, увертливый грим впился в плечо зазевавшегося казака. Тот взвыл и вспорол колючую шкуру кинжалом. Ему на подмогу спешил Повлюк, однако грим не думал отпускать жертву и только сильнее сжал челюсти, лишая казака воли. Запоздало хлопнуло огнем, когда озверевшая от крови бестия рухнула в темноту, унося с собой и несчастного казака. Его место заняла следующая шавка с опаленной шкурой — возникнув словно из-под земли, она перекусила шею второму казаку и вспорола когтями ему грудь. Но не успела псина насладиться хлынувшей кровью, как Повлюк проломили ей череп пудовой пушкой и сбросил воющее чудище в яму.
Оставшись вдвоем Каурай с Повлюком отходили все дальше к воротам в алтарь, прикрывая спину друг другу. Но и позади они почуяли недоброе.
Повинуясь колокольному бою, иконы вновь начали преображаться, и нечто черное, склизкое закапало со стен на пол. При виде этой грязной, вонючей массы Повлюк испуганно вскинул поспешно заряженную бомбарду и впустую бахнул в самую жирную часть. Алтарь трубно загудел, когда нечто за вратами словно проснулось из многолетней спячки. Пара неуверенных шагов, и оно обрушилось на ворота. Со второго удара их сорвало с петель.
Повлюк завопил только раз глянув на то, что выползло из алтаря и едва не упустил бесполезную бомбарду. Каурай вспорол брюхо очередному гриму и обернулся, готовясь встретиться с самим Сеншесом.
— Проказа… — скрипнул он зубами, когда в неверном свете десятка еще горящих свечей грязно-серая безразмерная плоть, ощетинившаяся жгутиками и щупальцами, выглянула наружу, раскрыла шипящую дыру и поприветствовала обоих сногсшибающим смрадом.
Самым страшным был даже не ее облик. А то, что Каурай не знал, что это за существо.
А вот бестии за их спинами знали. С обреченным воем гримы посыпались в яму как яблоки, когда иконостас начал трескаться и извергать из себя это чудовищное отродье Ямы — все больше и больше напоминающее гигантский, вытянутый гриб с щупальцами и гигантским зубастым ртом. Отростки со жгутиками лезли из всех щелей, пытаясь обрушиться на людей неподъемной массой и стереть их в порошок.
 
Каурай толкнул оцепеневшего Повлюка в сторону лестницы, а сам выхватил две оставшиеся Морции и швырнул их чудищу в глотку. Склянки пропали в колышущемся нутре, но существо даже не заметило, что только что проглотило самую ядовитую дрянь, которую породил человеческий разум. Разобрало алтарь по бревнышку, оно ввалилось в помещение, и тут внутренности монстра болезненно заурчали.
Одноглазый подозревал, что последует за этим, и потому прикрылся плащом и поспешил убраться подальше, как только ядреный кислотный дух ворвался в ноздри.
Следом чудовище задрожало и во все стороны пыхнуло изумрудными частицами.
Кожа вмиг загорелась ядовитой болью, поры Морции закружились в воздухе. Перескакивая через две ступеньки одноглазый с толстяком понеслись наверх — их встречали крики и гром выстрелов. Чудовище за их спинами гудело, выхаркивало кровавую слизь, распуская вокруг себя ядовитую пыль, и нещадно потрясало щупальцами. Остатки полов дрожали и лопались, проваливаясь под тяжестью исполинского тела.
Едва Каурай с Повлюком преодолели первый пролет, как основание лестницы снесло под натиском грибовидных отростков — они крушили, разрывали и хватали всякого до кого могли дотянуться. В первую очередь жертвами ярости безымянного монстра стали гримы, в отчаянии пытавшиеся прорваться на крышу вслед за одноглазым с толстяком. Но уйти дальше притвора им было не суждено.
Внизу все сплелось в единый клубок из когтей, зубов, игл и трепещущей плоти, разъедаемой изумрудной пылью. Чудовищный вой, рык, гул и безумный колокольный бой вразнобой грохотал над бурлящим котлом. Наконец прогнувшиеся полы не выдержали безумия и с треском обрушились, увлекая за собой многорукое существо. Ядовитые поры взметнулись под потолок.
Каурай с Повлюком были уже далеко — лестница увела их под крышу, где они натолкнулись на кровь, заливающую ступени. У выхода на колокольню распростер руки растерзанный казак, поглядывая на обоих остекленевшими глазами. На его развороченной груди уместился целый выводок пернатых хищников с окровавленными клювами. Штык одноглазого пронзил ворона и пришпилил его к стене, остальная тройка каркуш с испуганным карканьем разлетелась кто куда. Каурай хладнокровно перешагнул через обезображенное тело, вырвал штык из тушки, и они с Повлюком оказались на колокольне, окруженной сотней, а может и тысячью крылатых созданий.
Вой и противное карканье поднималось к ясным, пылающим небесам, подсвеченным заревом далеких пожаров. Пахло гнилью, горелым мясом и порохом. Нечто громыхнуло в отдалении, словно по горизонту прошелся одинокий раскат. Однако ни молнии, ни грозовых туч на горизонте не видел никто.
Продуваемые всеми ветрами, казаки сгрудились на крохотной башенке под защитой покатой крыши и пары деревянных подпорок, из последних сил отбиваясь от агрессивной стаи заточенной сталью и пальбой из пищалей.
— И где их столько уродилось, тварей? — шипел Кречет, сбивая на лету то одну, то другую пернатую уродину бритвенно острыми клинками в обеих руках.
Гроб с панночкой, обвязанный веревками, лежал посередке и мешался под ногами. Крыша была завалена рассеченными птичьими трупиками, а на фоне ярко горевшей полной луны метались громадные крылья и обсыпали колокольню длинными перьями, поблескивающими металлом.
Кречет упер пыхтящую люльку навстречу Каураю с Повлюком:
— Чего, паны, там совсем не можно?
— Плохо дело, пан голова, — забормотал Повлюк, смахивая капли пота со лба и боязливо косясь на лестницу, откуда доносились пугающие звуки и валила ядовитая пыль. — Птички це еще цветочки… Там такое!
— Какое такое?! — глянул на него Кречет и едва не упустил здоровенного ворона, наметившегося клюнуть его в темечко, но старый казак росчерком сабли располовинил птицу прямо в воздухе.
— Жуткое! — крикнул Повлюк. — Такое вот!.. Факт!
Не успел он договорить, как с яростным клекотом к ним спикировала пара пернатых созданий, размахом крыльев способных обнять половину башенного барабана. Этих остроносых уродин, прозванных гарпиями, Каурай знал прекрасно, и потому очень не обрадовался, когда они, сверкая единственным глазом на приплюснутой птичьей голове, разом бросились на казаков и вцепились в одного когтями. Тот вскрикнул, рубанул саблей и отсек гарпии лапу, но вторая тварь бросившись на него сбоку, клюнула в глаз и увлекла за собой в пропасть. Стрела полетела вслед наглой крылатой бестии, но она только отмахнулась острыми перьями и подняла барахтающееся тело в воздух. Не сумев подняться повыше, бестия уронила жертву наземь, сраженная выстрелом. Крик настиг казака лишь перед самым ударом о землю, и добрая половина воронья сразу же бросилась терзать еще живое тело.