Каурай. От заката до рассвета. Часть 2 (СИ)
Глава 7
Поруб располагался в незаметном деревянном срубе, по скошенную крышу вкопанном в землю. Без окон, с одной единственной низенькой дверцей, запертой на здоровенный амбарный замок. Рядом с входом на стуле развалился околоточный ярыжка: зевал, почесывал волосатое пузо и подозрительно поглядывал на приближающегося посетителя из-под надвинутой на брови папахи.
— Чего тебе? — спросил ярыжка, подкручивая песочный ус.
— Хочу встретиться с арестантом, — ответил одноглазый.
— С кем?
— С тем бедолагой, который в порубе сидит.
— С Ранко что ли?
— Ага.
— Тебе поговорить? Или просто поглядеть?
— А чего на него глядеть?
— Многим интересно, — пожал плечами ярыжка, продолжая методично накручивать ус на жирный палец. — Все-таки недолго ему осталось. Вот ходят и глядят. А чего с него еще взять?
— Мне ничего не нужно. Мне поговорить.
— Не положено… — протянул ярыжка, откинувшись к бревенчатой стене и лениво потянувшись. Стул скрипнул — громко и значительно.
— У меня задание от пана воеводы, — терпеливо продолжал беседу одноглазый. — Срочное.
— Не слыхивал я ни о каких заданиях, — подпер подбородок кулаком упертый ярыжка. — Мое задание нонче одно — бдить. И следить, чтобы преступник не сбежал. Для оного я тут поставленный воеводою.
— Твое задание не пострадает. Бди, а мне всего лишь поговорить. Никуда твой заключенный не денется.
— Говорить с преступниками — не положено! — покачал головой ярыжка. — А то глядишь, вы будете с ним говорить, да еще и договоритесь.
— До чего мы договоримся? — закатил глаза Каурай.
— А вот этого тоже не положено! Щас я вам буду идеи подкидывать! Договоритесь еще до каких-нибудь нехороших дел. А мне ответ перед воеводой держать за то, что я тебя пустил, дал поговорить, а вы и договорились. Так, глядишь, вся система порушиться может!
— Какая еще система? У вас тут есть система?
— А то! — гордо отставил волосатый подбородок ярыжка и снова значительно скрипнул стулом. — Система, за которую я отвечаю перед самим паном воеводой! Говорят тебе — не положено с заключенными балакать. Глупый что ли?
— Ну а ежели мы не станем ни о чем договариваться? Пустишь?
— Как это не станете? — захлопал глазами ярыжка. — А зачем тебе еще с ним говорить? Ты кто ему? Жена? Сестра? Свекровь? Их бы пустил. А ты вообще непонятно кто.
— Я опричник, которого пан воевода нанял для защиты от козней Баюна, — втолковывал ему Каурой, понемногу выходя из себя. — У тебя там сидит заключенный, который напал вчера на воеводу, скорее всего, по приказу этого самого Баюна. Смекаешь? Его нужно допросить. Так понятно?
Ярыжка молча уставился на одноглазого и сперва не нашелся что возразить. Лицо его обнажило бурную мыслительную деятельность, так что даже на висках выступили капельки пота.
Уже кое-что. Каурай не стал его торопить.
— Никаких опричников пускать не велено! — наконец выдал ярыжка. — Дашь бумагу о том, что тебя пан воевода специально сюда послал допросы вести, тогда пущу, а то…
— Зачем тебе бумага, ты ж неграмотный? — состроил одноглазый кислую мину. Проказа.
— А тебе какое дело, грамотный я али нет?! — взорвался ярыжка негодованием. — Бумагу, бумагу показывай! Нет бумаги? Ну, раз нет бумаги, то и проходу нет. Не положено без бумаги!
— Ну, Проказа! — сунулся Каурай под плащ и вынул ему “бумагу”. — На, читай!
Ярыжка вырвал у него Подорожную, стянул тесемки и шумно раскрыл лист на всю ширину. Долго водил пальцем по строчкам, что-то шептал себе в усы, да время от времени поглядывал на одноглазого, который терпеливо ждал, когда тот закончит. Но ярыжка только ревниво отворачивал пергамент в сторону, шикал на него и усиленно пытался понять смысл написанного.
Наконец ему надоело вертеть пергамент под разными углами и хмурить лоб. Сунул он одноглазому Подорожную и неохотно поднялся со скрипучего стула, что-то бурча себе под нос. Звякнули ключи.
Дожидаясь, пока ярыжка закончит с замком, Каурай урвал момент и развернул свою загадочную Подорожную, наткнувшись на несколько торопливых строк, начертанных знакомой рукой:
“Мы, атаман-воевода и хранитель ключей Вольного Пограничья, Серго из роду Шкуродеров, приказываем. Принявшему документ сей надлежит вне всякого установленного порядку и без промедленья, руководствуясь не иначе как добрыми намерениями, истинно Спасителя достойными, по первому требованию Подателя сего документа, известного упрямца нареченного Каураем, дать отодрать себя в жопу.
Dinni Wern Nigini Exot, еб…ные вы мудаки недотраханные.
Приложила руку твоя милая Хель, дорогой мой неотесанный Гвин. Возвращайся живым.
Такого числа, такого-то года”.
— Ну, ты чего там разглядываешь? Будешь заходить али нет? — окликнул его рассерженный ярыжка.
Едва не рассмеявшись в голос, одноглазый сунул волшебную грамоту с глаз подальше.
— Ты только ножики свои сложи, мил человек, — продолжал трепать его ярыжка. — С ножиками я тебя туда не пущу.
Спорить одноглазый не стал. Быстро избавившись от всего режуще-колющего, он осторожно приблизился ко входу в темный, узкий лаз. В густую душную темноту поруба уводила деревянная лестница.
Каурай поежился: после недавнего приключения снова оказываться в закрытом помещении да еще и под землей ему не очень улыбалось.
— Дай фонарь что ли…
— Нету, — развел руками ярыжка. — Не положено.
— И фонаря вам тут не положено?!
Прежде чем ответить ярыжка вынул кисет и запалил люльку.
— Ты же с ним говорить захотел, али как? — сказал он, делая сладкую затяжку. — Фонарь нужен для того, чтобы глядеть, а не говорить. Поговорить, оно и без фонаря можно! Или ты темноты боишься, опричник?
— Чума на твою голову…
— Чаво?
— Не хворать говорю, — бросил Каурай и поставил ногу на первую перекладину. Лестница сразу опасно зашаталась. Ну, Проказа…
— Ты там недолго! И шоб не договаривались, я слежу!
Лестница ходила ходуном, стоило только сделать очередной шаг. Прокляв ярыжку всеми возможными напастями, он наконец оказался на твердой земле.
Тихо. Темень стояла кромешная, а воняло так, что глаза слезились, но одноглазый не удивился — в порубах ему приходилось бывать. И не раз.
Приподняв повязку, он мигнул глазом и оглядел тесное помещение с толстым бревном посередине. Ранко он разглядел сразу — измордованный казак упирался коленями в земляной пол, накрепко привязанный к бревну, и слепо моргал. Выглядел он паршиво.
— Чур меня! — задыхался от страха молодой казак. — Проваливай откуда вылез, черт! Живой я еще, живой!
Каурай присел перед ним на корточки, опустил повязку и чиркнул спичкой — Ранко вскрикнул и отвернулся от ярко вспыхнувшего пламени.
— Одноглазый… ты?!
— Я.
— Убери ее, заразу! — взмолился он, когда крохотный огонек осветил его распухшее лицо, обрамленное ссадинами и засохшей кровью. — Я уж решил, что за мной черт пришел. Гляжу что-то блестит в темноте…
Каурай запалил связку лучин и сунул пучок в сеть веревок, которыми были перемотаны руки Ранко, затем вынул флягу с водой и дал казаку немного отпить.
Немного погодя, в его руках оказалась тряпица и склянка со спиртом.
— Как тебе удалось сбежать от табунщиков?! — спрашивал Ранко, пока Каурай пропитывал ткань спиртом. — Ты правда живой? Или ты призрак?..
— Терпи, — бросил одноглазый и коснулся его ран заспиртованной тряпкой. От жуткой боли Ранко выгнулся дугой и попытался вырваться, но веревки держали казака как свора демонов. Ему ничего не оставалось как сжать зубы и терпеть, перебирая поочередно всех жен с дочерями Сеншеса.
— Ты чего сбежал из лап Сеншеса, чтобы меня замучить?! — выдавил он с дрожью в голосе, когда одноглазый отнял тряпку от раны, чтобы смочить новой порцией спирта. — Кликни ярыжку, он меня отпинает по ребрам, быстрей окочурюсь. Ааай!
Каурай молчал, торопливо стирая с его лица кровь с грязью. Ранко дергался, шипел и ругался на чем свет стоит каждый раз, когда тряпочка касалась глубоких порезов. Рубаха молодого казака была разорвана почти до пупа, мокрую грудь покрывали длинные косые раны с отодранными кусками кожи. Плетью поработали всласть.