Пародия

— Скажите, Женя, где вы достали печень трески?
Евгений с гордостью оглядывает стол:
— Прислали читатели — рыбаки Каспия. У них недавно давали.
Знакомлюсь с невестой. Широкое, открытое, простое, хорошее, с эдакой лукавинкой лицо. Что-то в глазах такое… в улыбке… К Сазонову, чувствуется, относится дружелюбно, но приветлива и с остальными гостями — настоящая хозяйка. Говорит мало, но как-то очень точно, умно, метко: «Сюда садитесь… сюда… а вы сюда…» Чувствуется, что такая все может — и полы вымыть, и песню спеть, и посадить, если надо.
Звучит свадебный марш Мендельштама. Все садятся за стол. Первый тост произносит самый почетный гость— дед Евгения, старый кадровый подсобный рабочий:
— Это как в старину говорилось: муж и жена — одна сатана!
Общий хохот. Остроумный старик, да и вся у них семья такая — бунтари!
Следует тост за тостом. Молодой, слегка захмелевший поэт вдруг с размаху бьет кулаком по столу и кричит «Горько!»
Сазонов, строгий, подтянутый, крепко, с достоинством целует невесту. Чувствуется, что ему хорошо.
За столом непринужденная обстановка, рассказывают анекдоты. Когда выходят женщины, читают отрывки из своих произведений. И вдруг сквозь гомон и шум прорываются первые аккорды гармонии. Звучит Эпиталама из оперы Рубинштейна «Нерон».
Поет молодая невеста. Дробно стучат ее каблучки по паркетному полу, в руках откуда-то появляется «Бурный поток», и она им уже игриво и призывно помахивает над головой.
Вот вступает другой голос:
 
 
Полюбила журналиста.
 
Журналиста юного…
 
Пусть уж лучше журналист.
 
Лишь бы не сюрреалист…
 
 
Бьет двенадцать ударов…
— Женя, — кричат со всех сторон, — Женя! Новый год!
Сазонов перестает целоваться. Он серьезен, подтянут. Поднимает бокал и молча, под гром оваций, пьет за свои творческие успехи в Новом году.
Далеко за полночь гости начинают расходиться. У всех на душе радостный осадок.
И только мне еще предстоит работа — первая ночь молодых пройдет в интервью. Я вынимаю блокнот и ручку…
  
Кое-что о Гомере
 
…И вот я в Клинцах. У первого встречного спрашиваю: «Где живет Нюра Спиридонова?» Прохожий оживляется, берет меня за пуговицу и ведет.
Славная, уютная комната. Много книг — Юлиан Семенов, Лев Овалов, «Сестра Керри». В углу — орган с партитурой песни «Помнишь, мама моя, как девчонку чужую…». Чувствуется, что здесь знают и любят музыку. На стене — великолепная репродукция с картины Шишкина «Утро в сосновом бору». Все дышит культурой. Да и как иначе: дед — провизор, другой дед — первый в России мужчина-акушер, племянница до сих пор не верит в бога…
Разговариваем. Нюра интересный собеседник, она знает много иностранных слов, обладает несильным, но глубоким голосом, наизусть читает Лопе де Вега.
Наконец мы переходим к делу, из-за которого я приехал в Клинцы, — к Гомеру. Нюра, волнуясь, вынимает из шифоньера семейный альбом. Листаю. Вот тот самый дед — красивый старик с бородой, вот дядя первого мужа — тоже интересный мужчина, вот групповой портрет племянников. Наконец, пожелтевший листок пергамента. Мучительно знакомый почерк — сердце учащенно забилось! С трудом разбираю текст:
848. Как там дела со здоровьем у шурина Вашего, у Ахиллеса? Все ли, как давеча, чувствует жуткие боли он в пятке? Видимо, это подагра — солей отложенье, другими словами.
 
849. Надо бы съездить в Мацесту ему непременно намедни, Ту, что находится где-то в районе Колхиды прекрасной…
 
Потрясающе! Но ведь Гомер не умел писать?! Как же так… Значит, умел? С другой стороны, гекзаметром сейчас никто не творит — утерян секрет…
— Нюра, откуда это у вас? — спрашиваю я.
— Это всегда было. Семейная хроника утверждает, что он был нашим родственником, далеким предком.
 
Интересная особенность: в семье Спиридоновых вся женская линия пишет стихи и даже печатает их в журнале «Работница». А прабабка очень плохо видела! Тут что-то есть! И все-таки страшно подумать — ведь Гомеру сейчас было бы 2700 лет! Читаю дальше:
5441. Как там с продуктами? Если что надо — я вышлю. Амбра, нектар здесь не дорог — пять драхм за пол-литра. Нынче на ярмарке яйца купил у данайцев — Тухлыми были они. черт побери их!
 
5442. Вот уж, поистине, бойтесь данайцев, продукт продающих.
 
Так вот оно что! Удивительная мысль, как молния, сверкнула в моем мозгу — семь городов спорили за право называться родиной Гомера, а ведь великий автор «Илиады» и «Одиссеи» родился здесь, в Клинцах!
…С большим душевным волнением прощаюсь я с этой простой, но ставшей мне необычайно близкой женщиной, далеким потомком древнего грека… Вслед мне несутся мощные аккорды органа: «Помнишь, мама моя…»
  
Данте АЛИГЬЕРИ
 
Божественная комедия, или Сущий ад 
(Авторизованный перевод с латинского Евг. Сазонова) 
Песнь тридцать пятая 
 
 
Я до песен страшно лютый
 
И охотно услужу.
 
Дайте мне скорей валюту [31]
 
 
 
Я в страну теней схожу…
 
Эй, входящие, вниманье:
 
Здесь оставьте упованья!
 
 
 
Ты  играй, моя кифара,
 
 
 
7 Музыкой дари меня.
 
Мы споем сейчас на пару
 
 
 
10 С Франческой да Римини [32].
 
 
 
Ой, подружка Беатриче,
 
Это ль не идиллия?
 
 
 
13 Ходит Данте твой по Аду
 
В обществе Виргилия.
 
 
 
Милка Цербер гонит лаем
 
 
 
16 Кардинала Николая.
 
Коля, Коля, Николай [33],
 
В круге третьем погуляй!
 
 
 
19 Как у дроли у Хорона [34]
 
На носу сидит ворона.
 
Прилетела та ворона
 
 
 
22 Из-под города Верона.
 
 
 
Мы плывем по Ахерону [35]
 
По-над нами Южный Крест
 
 
 
25 А для кормчего Хорона
 
Homo nomini lupus еst [36].
 
Потому что наш Хорон
 
 
 
28 Прибыл прямо с похорон.
 
 
 
31 Над водой деревьев кроны.
 
Прямо в душу лезет ветвь.
 
От такого Ахерона
 
Можно просто умереть.
 
 
 
37 А у нашего Аида [37]
 
Нет садов Семирамиды,
 
Только нервный тик-с,
 
 
 
40 Да речушка Стикс… [38]
 
 
 
От райского от дерева
 
Эх, на-кося да выкуси!
 
 
 
43 Мы с тобой два берега
 
У одного Стикса…
 
 
 
Продолжай играть, кифара,
 
 
 
46 Эх, да на гулянке!
 
Дайте в руки гонорара [39]
 
Золотые бланки!