Пародия

Из цикла «О странностях любви»

Константин СИМОНОВ

Пир во время войны
Пью за здравие Мери,
Милой Мери моей.
Тихо запер я двери
И один, без гостей.
Пью за здравие Мери…
А. С. ПУШКИН

Я пил за тебя в ресторанах Констанцы,
Я спаивал вдрызг эмигрантский Харбин
В кругу офицеров, забывших про танцы.
Усталых, часами небритых мужчин.

Едва ль ты оценишь, моя недотрога.
Мужское бездомное наше питье.
Кого б ни встречал на военных дорогах —
Всех пить заставлял за здоровье твое.

Шофер из Одессы, спецкор из газеты,
И юный корнет, и седой генерал
Трезвели мгновенно, едва из планшета
Твою фотографию я доставал.

Не знаю, поймешь ли… Но это по-русски,
И фронт — это все-таки фронт, а не тыл…
Прости же, что с каждым я, вместо закуски,
Тебя, как солдатскую пайку, делил.

Леонид МАРТЫНОВ

Слыхали ль вы?
Мой голос для тебя и ласковый и томный.
Тревожит позднее молчанье ночи темной.
А. С. ПУШКИН

Композитор по имени Григ
И поэт по фамилии Фруг
Напевали: любовь — это рок,
То есть мрак и сплетение рук.
А известный бретер Бержерак,
Дуэлянт, выпивоха, игрок.
Утверждал, что любовь — это грог.
Преферанс, карамболь и трик-трак,
Пара шпаг и взведенный курок,
Секундант, возглашающий «брэк!»,
И соперник, что делает брык.
Так решил он. А некий дурак
Заявил, что любовь — просто трюк,
За которым последует брак,
Тихий брег и семейственный круг.
Но он был никудышный пророк!
Ведь любовь — не домашний порог,
Не пирог, и не сладкий урюк,
И не пара отглаженных брюк…
Львиный рык!
А не ламповый крюк! [29]
О глотатели книжного праха!
Обладатели нежного слуха!
Вам, привыкшим шушукаться тихо,
Сообщаю я тайну успеха.
Вы слыхали? Любовь — это крик.
Что в груди зарождается глухо
И, не слушая аха и оха.
Над вселенной разносится лихо.
И быть может, не так уж и плохо.
Если даже глухая старуха
Вдруг получит от громкого эха
Воспаление среднего уха…
Очевидно, такая эпоха.

Владимир СОЛОУХИН

Сударыня ты моя…
Я знаю: век уж мой измерен;
Но чтоб продлилась жизнь моя.
Я утром должен быть уверен.
Что с вами днем увижусь я…
A. С. ПУШКИН

Когда б любовь мне солнце с неба
стерла.
Чтоб были дни туманней и мрачней.
Хватило б силы взять ее за горло
И задушить. И не писать о ней.
B. СОЛОУХИН

Опять — любовь. Ну как не надоело?!
Из века в век долдонят нам одно:
«Любовь, любовь…» Как будто мало дела
И без нее эпохой нам дано.
Оно конечно — я не супротив
Народных празднеств бракосочетанья
(Я сам готов участье в них принять.
Я б наших смирных, мирных поселян
В веселые сгонял бы хороводы:
Пусть судари-сударыни попляшут.
Обильный свой используя досуг);
Я не противник и деторожденья
Готов признать, что и оно не вредно.
Но справедливо ли, что человек
(Вершина мирозданьяl) носит в чреве
Свой плод?
Онтогенез, филогенез,
Мутации, диплоид, хромосомы
И прочие нерусские понятья —
К чему нам это?
Ясно — ни к чему!
Сколь проще размножаться почкованьем
(По-нашему сказать — вегетативно).
Какой тогда получим мы прибыток,
Сколь много сил и денег сбережем!
«Любовь, любовь…»
Скажите-ка на милость!
Она ведь не основа бытия.
И чтоб как можно долее продлилась
Общественно активно жизнь моя,
Чтобы любовь, как пиво или водка,
Мне стать не смела поперек пути,
Я б взял ее, сударыню, за глотку
И — придушил.
Господь меня прости…

Василий АКСЕНОВ

На полпути к редакции
Трамвай был сказочно красив. Он был без кондуктора. Вместо кондуктора была касса. Такая гигантская копилка, сверкающая никелем, с пломбой и плексигласовым щитком. Она сама сбрасывала внутрь себя медяки, словно проглатывала их. Сбоку было колесико, и если повернуть его, высовывался белый язычок билета. Шлакоблоченко еще не ездил в таких трамваях, и сейчас у него просто захватило дух от восхищения. Что он любил — это технику.
— Граждане, оплачивайте за проезд! — пропела в микрофон вагоновожатая…
«Тихо! Баба как баба», — успокоил себя Шлакоблоченко, глядя ей в спину.
Над кассой висела табличка: «Стоимость проезда — 3 копейки». А может, наоборот: «Билет ничего не стоит, можете не платить». Шлакоблоченко не умел читать.
— Вались отсюда! — добродушно сказал он интеллигентному старичку, снял с него очки и бросил их на заднюю площадку. Старичок, близоруко щурясь, по-пластунски пополз за очками. Шлакоблоченко сел на его место, не торопясь стащил с ноги валенок, размотал портянку, достал четвертной и сунул его в кассу.
— Не забудьте оторвать билет, — пропел тот же ласковый голос.
Шлакоблоченко обомлел.
У него и раньше бывали женщины. С одной он даже переписывался: дескать, фигли-мигли и прочие печки-лавочки. Но такой ласки он еще не знал.
Шлакоблоченко ездил в этом вагоне целый месяц, пока у него не кончился отпуск, и все глядел в спину вагоновожатой…

Перейти к странице:

Предыдущая страница

Следующая страница