Пародия

Готовится к печати:
«Крокодил в ноздре». «Рифмеллы и созвучины». Склад у автора».
* * *
Старый эстет писатель сидел в уютной комнате и любил молодежь.
«В молодости есть какая-то тайна, — думал он, — взять хотя бы уже одно то, что мне вот пятьдесят лет, а сыну швейцара — двенадцать… Это мистично…»
— К вам пришли, — сказала горничная, — молодой человек какой-то…
— Дуняша… — с тихим упреком бросил старый писатель. — девушка!..
— Простите, барин… Опять забыла.
ГЬрничная накинула на плечо кусок портьеры, растрепала прическу и произнесла с томительными паузами:
— Господин мой… К тебе прибыл отрок… Он томится у входа квартиры твоей номер девятнадцать, по парадной лестнице…
— Узови сюда… Приемлю его.
Молодой человек быстро вошел в комнату:
— Это я. Олег Южанин. Первый том — один рубль двадцать пять копеек. Складу автора.
— Слышал, слышал.
— Меня уже пародируют в лучших журналах. Я, между прочим, гений.
— Ты гений, отрок. У тебя такой вид…
— Хотите, я вам прочту свои стихи? Только я их пою… А вы должны бить в такт ногой… И горничная пусть стоит в прихожей и бьет ногой. Может быть, у вас в доме кто-нибудь приезжий — пусть и он бьет ногой…
— Пой, отрок…
— «Артишок в мадере»
 
Мы сидели на диване из мрамора,
 
Мы тянули ликер 1/2 бут 3 р. 80 к. из соломинки.
 
У вас в глазах — два цыганских табора,
 
Столько в них было истоминки.
 
Потом мы сели с вами в мотор-ландолю,
 
Вы надели брюссельские кружева с атласом.
 
И понял я по движению колес: я люблю.
 
Как гимназист седьмого классом…
 
— А почему: классом? — умиленно спросил старый писатель.
— В этом есть что-то нездешнее — презирать падежи. Я не люблю их старого лика. Я отверг их.
— Сядь, отрок — взволнованно сказал старый писатель, — ты — гений. Сейчас я позвоню по телефону и скажу одному издателю, что у меня сидит гений.
Уходил молодой человек с массой рекомендательных писем. Из них только одно было в страховую контору с просьбой определить на нетрудное место; все остальные были с копированными удостоверениями о гениальности подателя…
* * *
Триста человек, сидевших на местах от 50 к. до 4 р. 20 к., смотрели на эстраду и слушали молодого человека, деловито распевавшего стихи:
— Обриллиантите ноги, дорогая мечталка, олевкойте изгибы фарфоровых рук… Как алмазная лошадь, под вами качалка, вы сиреневой розой разводите круг…
— Скучно чтой-то, — сказал человек, пришедший по контрамарке, — не люблю я этих алмазных лошадей, опять же руками там круги разводят..
— А ведь ходят слушают, деньги платят…. Есть, значит, что-то… Печатают. Авторитеты хвалят… Действительно, в нем есть что-то…
Триста человек сидели и искали оправдания неосторожной затрате двух рублей и целого вечера; расходы на вешалку и на извозчика заставили признать молодого человека гением… Другие признали это заочно. Будущность молодого человека была обеспечена…
* * *
Когда наступит лучшее время и будет организовано «Общество защиты читателей от дурного обращения», молодым людям с быстрой карьерой будет худо. Но пока в литературе — их царство. Будем же терпеливо ждать, когда им станет худо.
Если бы…
Кусочек литературного фельетона 
Недавно исполнившееся стопятидесятилетие со дня смерти Ломоносова осталось почти незамеченным. Писали об этом не много и немногие.
Если бы мы обратились к Игорю Северянину с предложением высказаться по поводу литературного значения Ломоносова, маститый поэт, мы не сомневаемся, ответил бы стихами:
 
 
Ломоносов в шампанском! Ломоносов в шампанском!
 
Удивительно вкусно, свежо и остро…
 
Весь я В чем-то ужасном, крикливо мещанском.
 
Но рукою привычной я берусь за перо.
 
Я к поэзии прошлой отношусь как к химере.
 
Что писал Ломоносов — ужасно старо.
 
Ломоносов — в малаге, Ломоносов — в мадере!
 
С ананасом в желудке! — вот это остро.
 
 
  
Константин Липскеров 
  
(1889–1954)
 
Владислав ХОДАСЕВИЧ 
Дружеская пародия 
 
 
Всю ночь моя болела поясница.
 
Под утро стало легче. Нюра мне
 
Ее растерла мазию. К оконцу
 
Я примостился. Скучно было. Снег
 
Все падал, падал. Я сидел, сидел.
 
Сладчайшая уже меня сонливость
 
Охватывала. Уж готов был я
 
Заслышать плеск литейских струй. Как вдруг
 
Толчок внезапный ощутил в уме я:
 
Мне вспомнилось, что с вечера прочел я
 
Статью простую критика. Хвалил он
 
Сергей Абрамовича. Выйдя из себя,
 
В себя взглянул я, и увидел, как
 
Мой желчный раздувается пузырь.
 
…Так я сидел и мыслил, и тогда-то
 
Явилась мне та мысль, что и поныне
 
Питает все творения мои,
 
А именно: заметив человека,
 
Что думал мостовую пересечь,
 
Я прошептал: «О если бы, собака.
 
Тебя разрезал надвое трамвай!»
 
В тот день меня прослабило два раза.
 
 
  
Александр Флит 
 
(1892–1954)
 
   
Самуил МАРШАК
 
Мисс Таблистер
 
 
 
Если вас
 
Заедает
 
Скука,
 
Вам поможет
 
В беде
 
Наука.
 
В Токио, в Вене,
 
В Шанхае,
 
В Калькутте,
 
В вагоне,
 
В загоне,
 
В купе
 
И в каюте.
 
По всем городам
 
Месье и мадам,
 
Фрекен и фру
 
Эту веселую
 
Знают игру.
 
В Нью-Йорке, в Алжире,
 
В Тимбукту, в Каире
 
Мистер,
 
Синьор,
 
Кабальеро,
 
И сэр,
 
И гражданин
 
СССР —
 
Все повторяют
 
Короткую весть:
 
Дважды два,
 
Говорят,
 
Четыре,
 
Дважды три,
 
Уверяют,
 
Шесть.
 
Рим и Полтава,
 
Тула и Ницца,
 
Диксон холодный
 
И жаркий Тифлис —
 
Все повторяют тебя,
 
Таблица,
 
Мисс Таблистер,
 
Мадам Таблис!
 
 
  
Борис КОРНИЛОВ
 
Портрет героя 
 
 
На плечах его — рубашка,
 
На грудях его — часы.
 
Промеж ребер бьется фляжка.
 
Набекрень лежат власы.
 
Подминает он с разгону
 
Заливного порося,
 
Сорок ведер самогону
 
И в сметане карася.
 
Рожа скрозь лоснится салом,
 
Ходит в стужу без пальта,
 
Может смазать по сусалам,
 
Дать хорошего «винта».
 
Ухмыляется погано,
 
Кроет в бога, в душу, в кровь,
 
Сорок два при ем нагана
 
Попадают в глаз и в бровь.
 
Он заносит ногу вправо —
 
Море Черное кругом,
 
В стольный город Балаклаву
 
Попадает сапогом.
 
Он заносит влево ногу,
 
Сам собою голубой, —
 
Попадает в Кондопогу,
 
Зачинает мордобой.
 
В мышцах ходит сила бычья.
 
Чернозем лежит в зрачках,
 
Под ногами шкура птичья,
 
Слава пышет в облаках.
 
Что ему калач румяный,
 
Шкура, баба, облака?
 
Он выводит стих духмяный,
 
Забубенная строка…