Когда говорит кровь (СИ)

Сэги слушал его с явным интересом. Брови раба то и дело удивленно поднимались вверх, а парой разбитые губы кривились в довольной ухмылки, словно в словах пленника он находил подтверждение собственных мыслей.
— Ну, если быть кратким, хозяин, то вместе с Багаром Мисчею пересекли две тысячи человек. Правда воинов из них меньше половины. Вожди валринов поначалу дали им всем приют, но потом заявили, что примут только женщин и детей, а все мужчины способные держать меч должны уйти. Вот Багряный и решил вместе с остатками своего войска вернуться на родную землю и попытать удачу, напав на какой-нибудь лагерь или гарнизон. Кажется, он надеется так спровоцировать своих сородичей на восстание.
— Сколько точно у него человек и когда он планирует пересечь реку?
— Примерно девятьсот, — перевел паренька раб. — Они уже вовсю готовятся к переправе и хотят этой ночью вернуться на эту сторону Мисчеи. Оказывается эти дураки, — раб кивнул на трупы разведчиков. — Специально решили возвести капище, чтобы Рогатый бог увидел своих сыновей и помог им в битве.
— Где именно готовится высадка?
— Немного восточнее этого места, в лесах междуречья. Точнее он не может сказать, так как сам не знает — их отряд уже четыре дня как тут.
— Он что-нибудь слышал про других харвенских воевод?
— Говорит, будто бы на востоке несколько сотен перешли к кимранумам, но что с ними стало, он не знает. Кимранумы не клавринских кровей, родства с ними у харвенов нет. Если позволите, хозяин, то хотел бы заметить, что кимранумы точно не дали бы убежища. Скорее они обратят пришлых в рабов или принесут их в жертву своей Великой волчице.
— Спроси, что они должны были делать, кроме возведения капищ.
— Только следить за нашими войсками и патрулями и если что, сообщить своим.
— Есть ли другие отряды разведчиков?
Парень замотал головой.
— Точно?
Он судорожно закивал, косясь на меч Лиафа.
— Он говорит, что у вождя каждый воин на счету. Тем более им помогали местные — тут в лесах было три десятка харвенов, но день назад они ушли, чтобы присоединиться к Багару.
Лико задумчиво почесал бороду. Несколько минут он молчал, явно обдумывая слова пленника, а потом встал, распрямил плечи и проговорил, обращаясь уже к воинам.
— Нам нужно как можно скорее дойти до лагеря, солдаты. Быка придется бросить, а вот пленника мы возьмем с собой. Я обещал ему жизнь и не намерен нарушать свое слово.
Скофа с болью посмотрел на тушу животного и сглотнул наполнившую рот слюну. Лифарта… пави… абвенори. Все его мечты о вкусной горячей трапезе, состоящей не только из ячменной каши с солониной, только что пошли прахом.
Но командир был прав — им нужно было оказаться в лагере как можно быстрее, чтобы дать войскам время подготовиться к бою. Возможно последнему бою этой войны, ведь только с победой над Багаром Багряным, последним не сложившим оружия вождем варваров, можно будет поставить точку в истории северных племен.
Он сплюнул со злобой и досадой и, подойдя к пленнику, сначала перевязал ему раненую руку, а потом крепко связал веревкой. Сопротивления парень не оказывал и лишь смотрел в сторону капища, что-то тихо бормоча одними губами.
— Он там молишься что ли? — спросил Скофа.
— Неа, — пояснил Сэги. — Он прощается со своими друзьями и благодарит, что уложили их на божье место.
Воин тоже повернулся в сторону маленького капища: Фолла уже закончил с мертвецами, уложив их ровным кругом вокруг поклонного столба. Сами тела он забросал ветками, лапником и камнями, но лица каждого из убитых оставил нетронутыми, широко раскрыв каждому веки. Харвены верили, что после смерти души людей относят к богам вороны, забирая глаза в качестве платы за последнее путешествие. Ну а тех кого птицы не найдут, кто утонет в болоте, будет закопан или умрет лишившись перед этим глаз, змеи или щуки утаскивали в подземный мир где Белый червь грызет корни мира. Немудрено, что потерю зрения харвены считали самым страшным из возможных увечий. А своих врагов очень любили ослеплять. Чудо что и Мицана Мертвеца тогда не лишили зрения…
 
В памяти Скофы тут же всплыли картины обезображенных лиц замученных тайларских воинов, попавших в плен к дикарям. Ровные ряды кольев, к которым были привязаны изувеченные тела… Его передернуло, и он с силой рванул на себя веревку, отчего паренек рухнул на землю.
— Хорош прощаться, варвар. Двигай ногами, — прошипел он сквозь зубы и пошел следом за остальными, потащив спотыкающегося пленника.
В этот раз раб стратига оказался рядом с ним.
— Так значит, ты говоришь на языке дикарей? — спросил его Скофа. — Я вот пытался что-то выучить, но дальше простых команд не осилил. Больно трудно оказалось.
— Только не для меня. Я-то говорю на нем свободно. И не только на харвенском. Его я выучил незадолго перед началом похода. Было не так уж и сложно, хочу заметить, — уж больно он похож на вулгрианскую речь. Хотя оно и понятно — у них общие клавринские корни. А вообще я говорю, пишу и читаю ещё на восьми языках: на вулгрианском, на тайларене, на джасурике, на арлингском, на мефетрийском, каришмянском, белрайском и сэфтском. Ещё немного понимаю на дейкском, но пока его специально не учил. В общем, я весьма полезный раб для своего хозяина.
— На раба ты, кстати, мало похож. Уж больно своеволен и за языком не следишь.
— У меня есть такая привилегия. Понимаешь, я не простой раб: у Тайвишей я командовал всеми домашними рабами в каждом поместье семьи, а их, между прочим, семнадцать в четырех провинциях. Но когда юный хозяин решил отправиться в поход, я не раздумывая бросил все дела и обязанности и упросил его взять меня с собой. Ведь я всем сердцем люблю этого мальчика, и не позволю ему сгинуть в этих диких землях. Не для этого я его растил.
— Так ты ещё и воспитателем был у господина?
— Скажу так — это входило в мои обязанности. Как и многое другое. И боги свидетели — я всегда справился со всем, чтобы мне не поручили. И вот, на излете дней, я, кажется, освоил ещё и ремесло телохранителя.
Сэги злобно посмотрел в сторону пленника и потер припухшую скулу.
— Больно?
— Больно. Но на мою долю и не такое выпадало, уж поверь мне Скофа. Ты, наверное, думаешь, раз я личный раб наследника знатнейшего и богатейшего рода, то сплю на шелках, ем золотой ложечкой и вытираю жопу исключительно древними манускриптами? Так вот, это не так. Мой хозяин любит, скажем так, проверять свои силы, а я покорно разделяю с ним все выпадающие тяготы, — на этих словах, в голосе Сэги послышалась неподдельная гордость. — Это я только с виду такой хилый и рыхлый, а на деле, ещё могу дать фору многим молодым.
Он вновь посмотрел на харвена, но уже не со злобой, а так, как победители смотрят на свой заслуженный трофей. Взгляд же паренька, который покорно следовал за ними, совсем потух, и его яркие голубые глаза казались пустыми. Ни злобы, ни ненависти. Даже простого страха не осталось в этих остекленевших глазах. Только бездонная пустота, что всегда появляется в сломанном человеке. Вот и этот мальчишка, похоже, был сломлен. И не от того небольшого увечья, что нанес ему Лиаф, а от той скорости и простоты, с которой он сдал врагам своих людей и своего вождя.
Скофе даже стало немного его жалко. Всё же человек, как бы он и не убеждал себя в обратном, мало знаком с собой настоящим. Слишком уж крепко прирастает к нам корка из самолжи и самообмана. Она копится, нарастает и постепенно плотно закрывает первородное естество, делая его вроде как и не заметным. Но естество никуда не исчезает, и стоит привычному ходу дней поломаться, как оно сносит весь налет и проявляет себя во всей красе. И далеко не всегда оно оказывается приятным.
 
Вот и этот молодой харвен, явно мнивший себя храбрым воином, неожиданно узнал, что никакой он не герой, а обычный трус. Мальчишка, рыдающий от боли и предающий всех и вся, стоит на него хоть немного надавить. А с таким знанием жить бывает трудно. Воин подумал, что не удивится, если через шестидневье другое, этого паренька найдут повесившимся.