15 ножевых
– Удачи. До Трубецкой дорогу помнишь?
– Помню, – почему-то буркнул я и пошел.
Настроение слегка упало. Просто не надо так много думать, как встраиваться в эту жизнь и что случилось с настоящим Пановым. Слона надо есть по кусочку. Вот и буду. Сначала – в деканат, завтра – на занятия, потом – на работу. Не спеша. Тогда можно постараться не сойти с ума. Я свою прошлую жизнь просто так не могу забыть. У меня там семья была, работа, интересы, круг общения. И покой мне больше нравился, чем это круглосуточное реалити-шоу. Хоть и в молодом теле.
* * *В деканате я сдал справку секретарю и собрался уходить. Покрасневшая девушка кокетливо поправила воротник блузки, быстро проверила.
Надо же! Помню, у нас учился один рекордсмен по продолжительности студенческой жизни. Шестнадцать лет вроде институт заканчивал. Академки, повторные курсы – весь набор. Ну и поднаторел парень в обмане деканата капитально. За все пропуски справки сдавал. Ловили его на махинациях много раз – он и в общежитии дежурил, хотя жил дома, и кровь сдавал в Ярославле. Но вот однажды он сдал справочку, что лежал в больнице дней десять. А при проверке выяснилось, что документ из гинекологии. Он ее у своего приятеля украл, который там работал. В деканате сразу на числа и печать посмотрели, а диагноз пропустили.
Я уже выходил из приемной, когда секретарша позвала:
– Панов? Вот хорошо, что я вспомнила. Тебе к декану зайти надо.
– А он у себя? – кивнул я на дверь.
– Минут через десять будет.
– Шоколадку? – Я оперся о стол.
– Давай! – Девушка мило покраснела.
– А нету!
* * *Сел на стул тут же, открыл дипломат. С пустыми руками к начальству не ходят. Хоть пустой листик носить с собой надо, тогда сотрудник кажется занятым. Вот и я побросал сюда документы и блокнот. Интересно, чем я думал, когда брал зачетку? Она мне до зимней сессии не нужна будет.
Ну-с, студент, порази знаниями. Да, первый курс – молодчик, со всем рвением. И анатомия, и органика, и даже физика с медстатистикой – все пять. Повышенную стипендию, значит, получал, целый полтинник. И гистология, на которой все спотыкаются, тоже отлично. А вот итоговая анатомия уже четыре. И понеслось.
Все я не смотрел, только выборочно, этапы большого пути. Самые суровые экзамены. Пропедевтика – четыре. Нормальная физиология – пять. Английский – пять. Биохимия – четыре. Фарма – четыре. Патанатомия – четыре. А вот и первая тройка, по патфизо. И по уху тоже. Ну и все ленинские науки – на четыре.
Как там в анекдоте? Чукча приехал домой из Москвы и говорит: «Чукча в Москве был, чукча умным стал, все знает. Оказывается, Карл, Маркс, Фридрих, Энгельс – не четыре человека, а два, а Слава КПСС – вообще не человек».
– Здравствуйте, – услышал я голос у входа в приемную.
Поднял голову, увидел входящего, тут же вскочил. Это же декан лечфака, Бажанов. Помню, как же, суровый дядька. Хотя есть и у него слабинка небольшая. Ходили легенды.
– Здравствуйте, Николай Николаевич, – сказал я. Спокойно и без прогиба, этого он не любит.
– Ко мне? – спросил он, уже открыв свою дверь.
– Это Панов, Николай Николаевич, – напомнила секретарша.
– Через минуту зайдете, – бросил он мне. – Виктория, если с кафедры будут звонить, скажите, я к пяти постараюсь освободиться.
Я открыл дипломат. Что-то там мелькнуло такое, когда я рылся. Ага, вот она, упаковка жвачки. «Риглис», мятные. Я с этой заразой завязал, когда пришлось заменить половину зубов на фарфор, все боялся, что мосты отклеятся. И здесь начинать не буду.
– Это вам, Вика, – выдал я секретарше дефицитный презент.
– Спасибо, – ответила она, удивившись.
Только что хамовато пошутил с шоколадкой, и вдруг такой подарок. Но взяла, быстро сбросив пачечку в приоткрывшийся на мгновение ящик стола.
Декан уже ждал. Его пиджак висел на плечиках, и не в шкафу, а прямо на вешалке. А сам профессор Бажанов протирал очки какой-то бархоткой.
– Проходите, Панов, – пригласил он, правой рукой потирая переносицу, а левой, с очками, показывая на стул напротив себя.
Я сел. Не на краешек, как стеснительный первокурсник, но и не развалясь, как хамло. Так, чтобы лопатки только касались спинки стула. Вроде и просто, но тренироваться надо. Помолчали несколько секунд. Мне инициативу проявлять и спрашивать «Чо хотел?» смысла нет. Он позвал, его и слово.
– Так что там случилось, Андрей Николаевич?
Ничего себе, а ведь в бумажку не заглядывал. Зубр!
– Где? – включил я дурачка. Для начала немного полезно.
– В общежитии. С вами, – терпеливо объяснил декан.
Даже бровью не шевельнул. Смотрит вроде доброжелательно.
– В воскресенье, Николай Николаевич, в общежитии случилось небольшое застолье. Ничего такого, начало учебы, – поднял я руки. – Понимаю, что немного не по правилам, но было что было. – Ага, кивнул, просто слушает, не собирается рявкнуть и прервать. – Дело молодое, помните, как у Пушкина в эпиграфе к «Онегину»: «и жить торопится, и чувствовать спешит».
– Это Вяземского стихи, – перебил меня декан.
Сработало. Мужик обожает наше все до офигения.
– Я знаю, – согласился я. – Но эпиграф к месту.
– Пушкина любите? – осторожно, будто рыбак поклевку ведет, спросил он.
– Люблю. Не специалист, конечно, всего наизусть не прочитаю, но многое помню.
– И какое же любимое? – не очень доверчиво поинтересовался он.
Есть легенда, что вот так спалился студент у него на экзамене. Заявил, что прямо фанат поэта, а на просьбу почитать что-то начал про лукоморье и сбился почти сразу. Смешная история. Но я не из таких. У меня внук в гимназии Пушкина учил. И я с ним, как же без деда.
– «Сеятель», наверное, – чуть помолчав, выдал я.
– Ну, давайте, – чуть удивленно и нетерпеливо, будто предвкушая что-то, скомандовал он.
– Свободы сеятель пустынный… – начал я вполне бодро, и он чуть прикрыл глаза и повторял беззвучно за мной, шевеля губами.
А я декламировал первую строфу и отчетливо понимал, что от второй я помню только первую строчку – «Паситесь, мирные народы!». А закончить чтение такого стихотворения посередине, скомкав его фразой «ну и так далее», нельзя. К счастью, Николай Николаевич остановил меня почти на финише, на «но потерял я только время».
– Хватит, Панов, спасибо. Потерял время, да… Только не говорите, что оперу любите, а то я заподозрю вас в корыстном умысле.
– Нет, оперу я не очень. Так, по верхам, Верди, Россини, Пуччини. Но «Волшебную флейту» до конца, боюсь, не высижу. Не говоря уж о Вагнере каком-нибудь.
Был у меня печальный опыт. Жена говорила, что я даже подхрапывать начал.
– Да, так что же было в общежитии? – улыбнувшись, вернулся к теме беседы декан.
– А то, что какая-то… нехорошая личность подсыпала мне тарен, у меня на фоне острого отравления возникло помутнение рассудка, и в итоге я попал в больницу.
– Но сейчас все прошло? А то мне из милиции звонят, интересуются.
– Не все, Николай Николаевич. Теперь мне нужна реабилитация, и довольно длительная.
– То есть в колхоз с младшими курсами не поедете?
– И рад бы, но не смогу, Николай Николаевич, – пожал я плечами.
– Ладно, скажите Виктории, чтобы внесла вас в приказ. Справку?..
– Сдал, – кивнул я вставая.
– Ну идите.
Выходя, я услышал, как он повторил вполголоса:
– Но потерял я только время, благие мысли и труды.
Глава 4
Жизнь решила знакомить с окружением студента быстро и интенсивно. Не успел я выйти на улицу, как, чуть взвигнув от резковатой остановки, возле меня тормознула белая «шестерка».
– Андрюша, привет, куда ты пропал? – выбираясь с водительского сиденья, закричала какая-то красотка.
Что делать? Улыбаюсь от уха до уха и иду навстречу. Похоже, специальные навыки парковки для навороченных тачек имеют давние традиции. Девушка мало того что чуть не заехала на тротуар, так еще и дверцу оставила открытой.