Подари мне белые сны

Период, когда Таперский нашел свою Музу, принес ему еще больше славы и денег. Шедевры появлялись один за другим, заказы множились, слава мчалась к зениту. Потом Муза округлилась, стала появляться в обществе все реже и реже, а Миша на вопрос, кто же счастливый отец, он или формальный муж Музы, лишь дерзко улыбался. После рождения ребенка Муза вообще перестала появляться на даче Таперского, да и с Мишей они, судя по его настроению, встречались значительно реже, чем раньше. Миша загулял, запил, возомнил себя богом, стал дерзить тем, кому дерзить не стоило. А это, как известно, не проходит бесследно. Миша решил, что достиг такого уровня, когда никто ему не указ, никто не в силах вмешаться в его судьбу. Он забыл, что он всего лишь художник.
Все закончилось очень быстро. Буквально несколько недель понадобилось сильным мира сего, для того чтобы уничтожить не только Мишу как художника, но и созданное им направление в живописи, которое стали называть не иначе, как «таперщина», приравнивая к буржуазности, вульгарности и безвкусице, к грубому, бездумному копированию снобистских художников загнивающего Запада. В один момент перед Мишей закрылись все двери. Жена ушла при первых же признаках беды, и хорошо сделала. Сумела сохранить шикарную квартиру и осколки материального благополучия. Дачу вернули назад, в Союз художников, откуда Мишу конечно же исключили. Ее отдали молодому портретисту, удачно писавшему профили и анфасы великих деятелей Партбюро. Миша остался один, без друзей, без средств к существованию и, что самое ужасное, без желания творить. Муза не отвергала его, но настолько погрузилась в свои дела, что до Мишиных мук ей не было ни дела, ни времени. Своих мук хватало, семейных.
Какое-то время Таперский метался по знакомым, родственникам, тем единицам, что не боялись принимать его у себя. Писать перестал совсем. Зато пить стал еще больше, чем раньше. Истратив последние сбережения и лимит терпения друзей и родни, он рисковал оказаться в буквальном смысле на улице. Но тут судьба решила, что хватит ему на данный момент мыканий да страданий, и подкинула ему встречу со старым другом из Ташкента, Атабеком Рузиевым, или же, как все его называли, с Беком, с которым он учился еще в молодые годы. Они встречались после института только на Всесоюзных съездах Союза художников да на выставках, но не чаще. А после того как Миша очутился в опальном положении, вообще не виделись.
Каким-то образом Бека мало заботило, что знаться с Таперским теперь опасно, и он, выслушав совершенно пьяного Мишу, буквально втащил его в такси, купил билеты на самолет и увез с собой в Ташкент. Там он жил со своей старушкой мамой, женой и детьми в большом доме с огромным двором, глиняным забором, фруктовым садом и виноградником. В этом-то доме и прожил Таперский почти два года. Мама Бека пекла лепешки и слоеные пирожки-самсу в глиняном тандыре, а жена кормила пловом и отпаивала чаем с айвовым вареньем и лимоном. Бек днем занимался своими делами, а по вечерам подолгу беседовал с Мишей обо всем, что угодно, только бы отвлечь его от грустных мыслей, разъедающих ему душу и талант. Пытался вернуть его к живописи.
— Ты пойми, Миша, не может человек закапывать в землю свой талант, грех это.
— Ты же вроде атеист у нас, Бек, с чего вдруг про грехи заговорил?
— Ай, все мы атеисты, а как плохое дело сделаем, оглядываемся на небеса, прощения просим. А ты вот решил волю Всевышнего изменить, данный тебе дар водкой залить.
— Да ладно, Бек, ты прямо проповедником решил стать.
— Ай, Миша, при чем тут проповедник? Я же просто хочу, чтобы ты опять в свою шкуру вернулся. А то тебя не узнать — вроде ты сидишь, а вроде и не ты, чужой человек, потерянный, без души, без сердца. Кто такой? Сам себя-то в зеркало узнаешь?
— С трудом.
— Не жалко?
— Нет. Что упало, то пропало.
— Падает только тот, кто бежит. А кто лежит — не упадет уже никуда. Так что отлежись тут у нас на тахте, в тени деревьев, послушай, как фонтаны журчат, как дети мои смеются и плачут, как бабушка им колыбельную поет, как сад шелестит листвой… Возможно, что-то увидишь в другом свете.
 
— И зачем я тебе тут нужен? Одни неприятности на голову.
— Когда на улице буря, мне даже собаку мою жалко на улице оставлять, что ж я, для друга угла не найду переждать непогоду?
Дни пролетали незаметно. Миша и не заметил, как Бек умудрился вовлечь его во все дела по двору. А они не заканчивались — то сорняки убрать, то виноградник подвязать, то урожай собрать, то старые ветки срубить, чтобы дать силы молодым расти. Прошло знойное лето, окатив сорокоградусной жарой, пролетела золотая теплая осень, непривычно мокрая зима. Миша совсем перестал пить, похудел, раздался в плечах, помолодел, румянец появился. Физически Таперский окреп и пришел в форму еще лучшую, чем был до того, но вот к живописи Бек его так и не смог вернуть. Как ни пытался, ничего не вышло. Миша заявил, что с живописью его больше уже ничего не связывает.
Вскоре изменилась и политическая ситуация. По счастливой случайности именно в это время страна затрещала по швам, расползлась в разные стороны. Не осталось в правительстве уже никого, кому было бы до Миши дело. Жена Таперского неожиданно сжалилась и разменяла их огромную квартиру на две, одну, побольше, оставила себе, а однокомнатную клетушку отдала Мише. Он смог вернуться в Москву, устроился работать в неприметном кооперативе, одном из тех бесчисленных малобюджетных кооперативов, созданных в то время. На жизнь хватало, а большего он и не желал. Музу свою отыскал, но то была уже не Муза, а замученная собственными неурядицами пожилая женщина, на которую он взглянул разок, да больше и не захотел. Жизнь замуровала его в скорлупу, и он не пытался оттуда вылезти даже тогда, когда в ней образовалась значительная дыра. В тесной каморке собственных обид и комплексов было хоть и тяжко, но зато привычнее.
Алекс вспомнил о Таперском совершенно случайно, обнаружив в каталоге советских художников его имя. Имя Таперского всегда было чем-то вроде легенды в их семье. Его картины (подлинники!) украшали не одну стену в их квартире, мама всегда говорила о нем с придыханием, а отец почему-то недолюбливал его. Наверное потому, что мать частенько упоминала, какой, дескать, Таперский особенный, великий художник, талантище, и это давало отцу повод всякий раз чувствовать себя обычным бухгалтеришкой, годным лишь на работу с цифрами и бумажками.
Когда родители решили, что у Саши есть способности к живописи и обычный кружок по изобразительному искусству для него не подходит, привлекли частного репетитора, который по чистой случайности оказался учеником Михаила Таперского. Молодой художник Анатолий Вениаминович стал для него не просто учителем, прояснившим технику рисования, он открыл для тогда еще маленького Саши целый мир сказочных красок, способный превращаться под его кистью во что угодно, повинуясь только лишь его фантазии и мастерству. Алекс отлично помнил, что Анатолий Вениаминович постоянно ссылался на Таперского, когда передавал ему знания. Он исправно приходил к Саше два года, но занимались они не только и не столько техникой, сколько умением видеть предметы особенным образом.
— Таперский всегда говорил мне, что, даже если я никогда не стану великим художником, я должен уметь смотреть на мир своим, особенным, индивидуальным взглядом. То же самое я скажу и тебе, Саша. И наплюй на тех, кто с твоим видением не согласится.
Саша впитывал его слова, словно молоко матери, и они звучали у него в голове еще многие годы после этого.
А потом Анатолий Вениаминович исчез. Никто не удосужился толком объяснить Алексу, что случилось, почему он перестал приходить и почему картины Таперского сняли со всех стен и закрыли в чулане. К Саше пригласили другого учителя, а о Таперском никто не вспоминал.
И вот надо же, через столько лет он вдруг наткнулся на знаменитое имя в каталоге, и воспоминания ожили, как оживает старый хлеб, если его сбрызнуть водой и разогреть в печи. Алекс тут же вспомнил и уроки живописи, и все, что было связано с именем Таперского. Вспомнил и то, что слышал о нем за эти годы. Подумал, что если кто и должен преподавать живопись в интернате, так только он, если еще жив и в состоянии хоть что-то говорить.