Горчаков. Пенталогия (СИ)
Если такую женщину вообще возможно забыть.
Ее вполне могли подослать шпионить за мной: тот же Багратион или даже сам Павел — особых иллюзий по поводу доверия ко мне со стороны его величества я не питал уже давно. Впрочем, Гижицкая точно так же подчинилась бы и собственному любопытству, а вольный нрав просто мешал держать язык за зубами и говорить прямо… пожалуй, порой даже чересчур прямо.
— Нет, графиня, — отчеканил я. — Совершенно не интересно.
— Почему же? — Гижицкую, разумеется, ничуть не смутил мой отказ. — Я ведь уже давала слово, что не коснусь ваших воспоминаний… не говоря уже о том, что сделать подобное непросто даже самому сильному менталисту. Чего вы так боитесь, князь? Очередной измены, предательства?
— Не имеет ровным счетом никакого значения, графиня, чего я — как вы выразились — боюсь. — Я постарался насыпать в голос столько льда, сколько смог. — Просто моя голова — скажем так — слишком личное место, чтобы пускать туда посторонних. Даже если они в высшей степени очаровательны.
— Слишком личное?.. Видимо, в отличие от вашей постели, князь. — хихикнула Гижицкая.
Все-таки не удержалась от колкости — видимо, мое недоверие зацепило ее куда сильнее, чем она показывала. А я… я почему-то даже не испытал ни обиды, ни даже злости, хоть за подобные слова, сказанные публично и мужчиной, мне непременно пришлось бы вызвать болтуна на дуэль.
— В отличие от чего угодно, — вздохнул я. — Вы уже пробовали копаться у меня в голове — и, если мне не изменяет память — результат вам не слишком понравился.
— Я помню. — Гижицкая вздохнул и, подтянув ноги, обхватила руками колени. — Ладно, не хочешь — не рассказывай. Деловая княжеская колбаса.
Я усмехнулся, но так ничего и не ответил. Наверное, она этого и добивалась — раззадорить, чуть разозлить меня, буквально взять на “слабо” — и потом уже вить веревки. Уж что-что, а это она умела делать замечательно. Еще год назад я, пожалуй, запросто натворил бы глупостей по ее воле. Но уж точно не сейчас.
Ночь подкралась как-то незаметно. Когда Жерар пришел нас допрашивать, солнце за окном только коснулась соседней крыши — а теперь уже совсем исчезло, оставив розоветь кромку неба, на котором уже понемногу проступали звезды. Темнота понемногу заполняла комнату, а свет никто так и не включил — только глаза Гижицкой поблескивали в полумраке озорными и любопытными огоньками.
— Дело, конечно, твое, — негромко проговорила она. — Но после того, что ты сделал с беднягой Жераром, мы рискуем вообще не дожить до утра.
— Нам не впервой. — Я пожал плечами. — Зато теперь загадочная герцогиня точно пожелает увидеть такого наглеца своими глазами.
— Ага. И окажется какой-нибудь лесной Бабой-Ягой, которая зажарит нас в печке и съест. — Гижицкая чуть склонила голову и обиженно засопела. — А я так и не узнаю, что за тайны скрывает сиятельный князь Горчаков.
— Любопытство сгубило кошку.
— Кошку в нашем положении может сгубить что угодно. За последние пару дней мы чуть не погибли уже раз десять — и все-таки уцелели. Только вдвоем, со всего здоровенного дирижабля… Лично я вижу в этом самый настоящий знак судьбы, — весело отозвалась Гижицкая. — Но если не хочешь попробовать снять блок — хотя бы расскажи… Твои сны — они настоящие?
Вспоминать не хотелось совершенно — ни с чужой помощью, ни самостоятельно. И дело было не только в головной боли — она-то как раз в последнее время почти не беспокоила, даже когда меня в очередной раз посещали сны о пустом городе и металлических чудищах. То ли стертая кем-то могучим память понемногу восстанавливалась сама по себе, то ли просто пришло время узнать что-то еще.
Но я не спешил. Чувствовал, а может, даже знал: ничего хорошего там нет — ни в самих снах, ни за их пределами. Да тайное знание, способное повлиять на что-то здесь и сейчас я тоже вряд ли найду — в выжженных небесным огнем домах меня будут ждать только не знающие усталости убийцы из металла, твари, которым нет имени ни в одном из известных мне языках, и мертвый песок.
И поганое чувство, что ничего уже нельзя изменить. Никогда.
— Сны — это просто сны, — вздохнул я, откидываясь на спинку дивана. — Не нужно искать то, чего нет.
— Нет — но было, ведь так? — Гижицкая, похоже, не собиралась оставлять меня в покое. — Для тебя это не просто ночные грезы. А то, что ты видел своими глазами… Где это место?
На мгновение мне захотелось огрызнуться. Или просто промолчать… Но потом все-таки ответил, будто этот странный разговор был для чего-то нужен и мне самому.
— Не знаю… Очень далеко отсюда, — негромко вздохнул я. — Так далеко, что я уж точно не смогу туда вернуться — да и не очень-то хочу, если честно.
— Понимаю… я тоже. Все такое жуткое… Ты помнишь, что там случилось?
Я уже не мог видеть лица Гижицкой, но почему-то точно знал, что она зажмурилась. Крохотного клочка моих воспоминаний, увиденных в магическом сне год с лишним назад хватило, чтобы внушить ей… нет, не страх, конечно же — скорее какое-то болезненное опасение, щедро разбавленное интересом. Что-то вроде слегка приоткрытой двери, за которую очень хотелось заглянуть.
И одновременно — не хотелось.
— Что случилось? — задумчиво проговорил я. — Я не знаю… Но очень похоже на войну.
— Вроде той, что сейчас?
Всего одно слово будто прорвало плотину — и сквозь нее на меня хлынуло все то, что я никак не мог — да и, пожалуй — не хотел вспоминать. Какие-то исковерканные образы, силуэты людей — и тех, кто никогда ими не был. Почерневшие остовы домов, опустевшие города и бесконечные дороги с растрескавшимся асфальтом, сквозь который пробивалась грубая и колючая зелень. Лужи бензина, моторы, патроны, консервные банки…
И огонь. Очень-очень много огня, льющегося с небес бесконечным потоком.
Пожалуй, сейчас я бы от всей души обрадовался приступу головной боли — но он не спешил явиться, чтобы в очередной раз вкрутить мне в виски спасительные раскаленные саморезы. Так что приходилось справляться самому, кое-как загоняя воспоминания обратно в глухой омут.
Кто бы ни навесил на меня все эти блоки — он, пожалуй, поступил более чем гуманно. Без них юный князь Горчаков наверняка слетел бы с катушек, едва очнувшись после аварии. И из одной больницы тут же отправился бы в другую, по пути примерив робу с завязанными за спиной рукавами.
— Вроде той, что сейчас? — медленно повторил я. — Нет. Намного хуже.
Не знаю, смогла ли Гижицкая без Дара почувствовать хоть отголосок моих эмоций. Похоже — смогла: так и ни сказала ничего в ответ и несколько минут сидела тихо, не произнося ни слова, хотя до этого явно была настроена поболтать.
— Может, хотя бы скажешь, кто ты такой? — наконец, спросила она.
— Александр Горчаков. Князь. Камер-юнкер его императорского величества, отправленный в Париж в чине статского советника министертсва…
— Нет. Ты не Саша Горчаков. — Гижицкая покачала головой. — Я помню его год назад: бестолкового мальчишку, который не мог связать и двух слов. Мы встречались на приеме пару раз… и он все время пялился на мою грудь. Разве что пол слюнями не закапал.
Я вдруг очень ясно представил себе это зрелище: себя-прошлого, недоросля из Александровского лицея, повстречавшего на каком-нибудь мероприятии первую столичную красавицу. И образ вышел настолько ярким, что оттеснил даже выплывшие из памяти жутковатые картины.
— Даже не подумаю за него извиняться, — рассмеялся я. — Если что — я тоже пялюсь на твою грудь… периодически. Просто умею держать слюни при себе.
— Пяльтесь на здоровье, ваше сиятельство. — Гижицкая сбросила ноги на пол и уселась на диване в весьма недвусмысленной позе. — Это вообще-то приятно любой женщине… Но я все-таки хочу узнать, кто ты такой — и откуда взялся.
— Лучше спроси — зачем, — проворчал я. — Ответ на этот вопрос я бы и сам не отказался выяснить.
Странный разговор становился все более странным — однако почему-то казался если не необходимым, то уж точно совершенно уместным. Не то, чтобы я проникся к Гижицкой безмерным доверием, но свое право задавать мне вопросы она честно выстрадала. Мы вместе пережили всех на упавшем дирижабле, бежали от немцев и прятались в лесу. Спасались от таинственного менталиста, снова бежали, угнали грузовик, удрали от Абвера и попались Жерару — вместе.