Горчаков. Пенталогия (СИ)
Силы были неравны, но я все-таки смог кое-как отпихнуть брата и вдохнуть. Он прищурился, будто намереваясь вкатить мне затрещину – но вместо этого снова схватил за ворот, дернул так, что посыпались пуговицы – и потащил по тропинке в сторону усадьбы.
– Что ж ты за скотина такая, Саня? – бушевал Миша. – Только успокоилось все – а он уже по сараям девок тискает… Мало Косте проблем устроил? Хочешь, чтобы еще крепостная в подоле принесла?
– У меня и в мыслях не было…
– Да у тебя вообще мыслей нет! – Миша свободной рукой легонько постучал мне по лбу. – Потому что ты тупой. Машину отцовскую угробил! Потом в больнице черт знает что устроил, до дуэли допрыгался. Воронцова подстрелил сдуру – теперь нас во всех газетах полощут!
Ну, допустим, не во всех, а только в одной. И не нас, а двух отпрысков княжеского рода, имена которых «редакция не может называть по этическим соображениям». Нет, я, конечно, догадывался, что Миша не броситься с объятиями поздравлять с победой в поединке – но брат будто с цепи сорвался.
– Вот на хрена это все было? – продолжал он. – На хрена, Саня?
– Миш, отцепись. – Я дернулся и освободился из хватки – хоть и ценой затрещавшей по швам рубашки. – Я разобрался. Все нормально.
– ТЫ разобрался? – Миша остановился и развернулся ко мне. – Саня, да ты в жизни ни в чем не разбирался, ни разу. Тебе мать до самого лицея чуть ли не попу вытирала… Все лучшее – Сашеньке. Сашенька опять заболел. Как там мой Сашенька?.. Тьфу! – Миша сплюнул мне под ноги. – Слушать противно! Пока меня в кадетском гоняли, как вшивого по бане – ни разу не навестила даже, все тебя, идиота, пасла. А толку с того? Все равно бездарем вырос!
– Ну, это уже не совсем так. – Я пожал плечами. – Источник…
– Да говорил мне Костя, – прорычал Миша, – что у нашего Сани Дар проснулся. Повезло дураку, теперь опять все будут с тобой как с писаной торбой носиться… А я не буду!
– Не носись. Все сказал, или дальше бухтеть будешь?
– Сколько надо – столько буду, и ты, крысеныш, мне рот не затыкай. – Миша набычился и попер на меня. – Я – не Костя и не дед, все твое нутро поганое насквозь вижу. И если еще раз…
Никакой внятной угрозы, Миша, похоже, так и не придумал – так что в очередной раз решил задавить силой мускулов. Здоровенная ручища снова потянулась к моей шее, но вместо того, чтобы покорно принять кару, я вдруг неожиданно для себя самого скользнул чуть вбок, перехватил Мишино запястье, дернул вверх – а потом подсек его ногой под колено и опрокинул на землю.
– Ну все, крысеныш. – Миша вскочил и отряхнул испачкавшиеся форменные брюки. – Сейчас я тебе!
Драться с взбесившимся набором мышц стал бы только самоубийца – но за недели тренировок с Андреем Георгиевичем я успел повидать кое-что и пострашнее увесистых кулаков. И когда Миша замахнулся, чтобы одним ударом вбить нос мне в череп – я просто отступил на полшага и выставил Щит.
Хруст, наверное, было слышно даже в усадьбе. Миша поморщился, выругался под нос – но напора не утратил. Бестолковый младший братец, который никогда не умел толком дать сдачи, вдруг превратился в полноценного противника. Может, не равного – но уже и не такого, кого можно отделать парой увесистых оплеух.
– Отвали, – предупредил я, складывая пальцы в привычный знак. – Порежу.
Серп с мокрым чавканьем вошел в землю прямо перед носком Мишиного ботинка. На мгновение показалось, что сейчас братец просто-напросто прибьет меня каким-нибудь заклятьем из юнкерского арсенала… и все же Андрей Георгиевич не зря говорил о контроле и дисциплине. Похоже, в Павловском этому учили неплохо: Миша снова выругалсяс, отступил на шаг, прищурился, будто прицеливаясь – но сдержался.
– Совсем страх потерял, крысеныш, – проворчал он. – Сила в голову ударила?
– Первый начал. – Я демонстративно убрал руки в карманы. – Надо чего – говори, а не кулаками маши.
– Говорю. – Миша указал в сторону сарая в зарослях. – Еще раз у той девки увижу – ноги повырываю.
– Что, самому нравится?
Глаза Миши полыхнули так, что я едва поборол желание снова закрыться Щитом. Но и на этот раз пронесло.
– Ужинать пойдем, – буркнул брат. – Пока ты тут шлялся – уже все собрались.
Разговор закончился. Не дракой – но и совсем не тем, что я ожидал. Драгоценный братец закусил удила и сердито пыхтел всю дорогу до усадьбы, так и не сказав больше ни слова. И даже его покачивающаяся в нескольких шагах впереди спина излучала столько злобы, что я почти физически ее ощущал.
Странно. Нет, в наших отношениях никогда не было особой теплоты. Но реальные масштабы бедствия я раньше то ли не мог, то ли упорно не хотел представлять. Миша не просто решил проучить зарвавшегося младшего брата и заодно слегка выпустить накопившийся в учебке пар.
Он и правда меня… ненавидит? Пожалуй, так. Настолько, что почти готов убить. И дело уж точно не в дуэли с Воронцовым, не в разбитой отцовской «Волге» или паре статеек из «Вечернего Петербурга». Не во внезапно пробудившемся родовом Даре. И даже не в рыжей девчонке по имени Настасья.
Но тогда – в чем? Еще одна загадка из тех, что в последнее время буквально валятся на меня со всех сторон. И вряд ли хоть кто–то поможет ее разгадать. Об истинных причинах неприязни, которая существовала ровно столько, сколько я себя помнил, знает только Миша… Знает – но уж точно не станет делиться.
Я еще раз взглянул на коротко стриженый затылок брата – и отвел глаза. Зашагал чуть медленнее, а потом и вовсе отстал и обошел усадьбу с задней стороны. Вряд ли кто–то стал бы всерьез допытываться, но прийти на ужин в рубашке без половины пуговиц…
Миша, похоже, мыслил примерно так же. Не знаю, когда именно он успел переодеться, но к столу через четверть часа вышел уже не в мундире. Сменив форму на джинсы и футболку, Миша из смертельно серьезного и строгого почти-подпоручика превратился в самого обычного парня и будто даже стал младше на год или два.
Но на его расположение это, разумеется, не повлияло. Грозовая туча, нависавшая над тарелками, оказалась настолько грозной и тяжелой, что проняло даже деда. Он сердито зыркал на нас по очереди – включая Костю – тыкал вилкой в жаркое так, будто сражался с кем–то из полузабытых врагов бурной молодости, но так и не сказал ни слова. Доедать не стал: отодвинул стул, поднялся, подхватил палку и заковылял куда в гостиную. За ним ушел Андрей Георгиевич, а потом и Миша. Остались только мы с Костей, и я уже думал удрать наверх, не дожидаясь, пока подадут чай…
Но не тут–то было.
– Саш. – Костя отодвинул тарелку с остатками ужина. – Задержись, пожалуйста. Разговор к тебе есть.
– Не смею спорить, ваше сиятельство, – тоскливо вздохнул я. – Казнить, нельзя помиловать?
– Не паясничай. – Костя махнул рукой и показал кому–то у дверей на кухню на кухню два пальца. – Просто хотел кое-что спросить. Разрешишь?
– Тебе попробуй не разреши. – Я откинулся на спинку стула. – Спрашивай, конечно, какой разговор.
– Что вы не поделили с Мишей?
– Понятия не имею, – буркнул я. – Вытащил меня из старого сарая за усадьбой и чуть не всыпал. За все хорошее.
– Полагаю, самое время спросить, что ты забыл в старом сарае за усадьбой. – Костя улыбнулся и облокотился на стол. – Сам я уже давно туда не заглядывал. Находились дела поважнее.
– Девушку. Рыжую. Зовут Настасья. – Я не удержался от соблазна чуть поддеть брата. – Довольно симпатичная, надо сказать.
– Дочь Архипа Семенова, – кивнул Костя. – Крепостная.
– Что-о-о?
– Крепостная. – Терпеливо повторил брат. – Ее дед в свое время отказался оформить вольную, а у отца… у отца такой возможности уже не было.
– Не понимаю.
Я попытался порыться в памяти, но таких юридических тонкостей там, похоже, не имелось. Я знал о крепостном праве лишь то, что оно было чем–то безумно устаревшим, редким…
– Я и сам удивился. – Костя пожал плечами. – Даже дед – а он–то у нас знатный ретроград – считает все это ненужным атавизмом. Мы все-таки прогрессивная держава, и вдруг – крепостные… дикость! И все же многие даже из столичной знати видят в этом… скажем так, некоторый смысл.