Выбор. Долгие каникулы в Одессе (СИ)
Меня приняли на первый курс института и назначили стипендию, но напрасно я раскатал губу, что буду что-то получать. Я никогда не учился в музыкальной школе, тем более в училище, но от Лоры, своей первой возлюбленной в «той» жизни знал, что музыкальное обучение в союзе всегда было платным. Меня сбила с толку формулировка «на полную стипендию». Оказалось, «полная стипендия» означала лишь то, что за моё обучение маме платить не придётся, это берёт на себя институт.
Стал понятен и тот нездоровый ажиотаж вызванный моим аттестатом. Одно дело получать в студенты детей уже «испорченных» чьим-то «неправильным» обучением и совсем другое, когда в руки попадает «нетронутый» экземпляр, да ещё и с явными перспективами. Так что за меня даже развернулась «мини битва» между преподавателями. Но к моему облегчению её результат меня полностью удовлетворил.
Моим вокалом теперь занимается сама Юлия Александровна Рейдер, чему я несказанно рад. Её новаторские для этого времени идеи по развитию певческого навыка мне импонируют и находят во мне самый горячий отклик. Николай Николаевич Вилинский преподаёт теорию и композицию, а Столяров Григорий Арнольдович не теряет надежды вырастить из меня своё подобие, просто принудив своим авторитетом заниматься по классу дирижирования. За моё развитие как пианиста и рост мастерства отвечает сама Марина Михайловна Базилевич, заведующая секцией обязательного фортепиано.
Те лица, что не так давно я разглядывал на стенде фотогалереи во время экскурсии по Одесской национальной Академии среди других пожелтевших от времени фотографий, теперь рядом со мной, во плоти и очень даже живы. Порой, даже чересчур. Нагрузки на мой организм они наваливают такие, что я порой сам себе удивляюсь, и как я ещё тяну этот воз? Спасибо моей мамочке, без её помощи и моральной поддержки я бы давно сбежал из консерватории.
Кстати, она всё-таки купила мне рояль. Пусть не новый и чуток покоцаный, но главное что вполне рабочий. Вот без него мне бы пришлось совсем туго, наверное, и ночевать бы пришлось в институте. А так хоть часть заданий можно на дом брать. Мне порой становится безудержно стыдно, за те неудобства и траты что я причиняю маме. И я всякий раз клянусь себе, что приложу все силы, чтоб вернуть свой сыновий долг сполна, и я верю, что когда-нибудь это время настанет.
Глава 9. Самые обычные музыкальные будни
Ни жизнь, ни смерть не имеют конца. Они лишь этапы вечности.
Раньше мне почему-то казалось, что в детстве время движется непозволительно долго, словно тележка старьёвщика, меняющего старые домашние вещи на детские свистульки, воздушные шарики или какие-нибудь другие игрушки. Быстрее самому с узелком ненужного тряпья сбегать до неё в соседний двор, чем дождаться тележку в своём. А в старости наоборот, годы мелькают перед глазами как ночные станционные фонари мимо окна скорого поезда. Не знаю с чем это связано, но у меня сейчас такое ощущение, будто я неожиданно для себя оказался пассажиром этого поезда и фонари за окном мелькают всё быстрее.
С одной стороны это немного напрягает. Времени ни на что не хватает катастрофически, пришлось завести дневник и вечерами расписывать будущий день буквально по минутам, а следующую неделю намечать хотя бы по предполагаемым событиям. Секретарей и помощников у меня здесь нет, и никто не напомнит, что к четвергу я обещал показать наброски своей новой композиции Ник-Нику. А в среду у Базилевич состоится общее собрание в секции обязательного фортепиано, и как обычно педагоги опять будут сидеть, и спорить до самой темноты, а занятия со мной перенесут на другой день.
Но домой лучше не уходить, так как Марина Михайловна в последнее время сильно озабочена моей музыкальной техникой. Лучше эти послеобеденные три часа провести в малом репетиционном зале, обычно пустующем в это время и отдать дань упражнениям развивающим артистичность и виртуозность. Я вздыхаю, опять придётся три часа потратить на гаммы и этюды. Но… «Надо Федя. Надо!» ©.
С другой стороны подобное ощущение «ускорения времени» внутренне дисциплинирует и сбивает с меня былую вальяжность и «профессорскую спесь». Мама не понимает, чему я радуюсь, летая весь день как угорелый и падая поздно вечером в кровать в буквальном смысле на последнем дыхании. А моё сонное бормотание про «очумелого профессора» она воспринимает за отголоски моих «разборок» с преподами. Вот, уже и она нахваталась от меня разных «иноземных» словечек.
Я рад, что в этом мире у меня сохранился мой прежний музыкальный слух, а возможно, мне просто повезло попасть в тело аборигена от рождения обладающим таким слухом. Тщательное медицинское обследование, что мне устроила знакомая «медицинская коллегия» не выявило у меня никаких отклонений от нормы, даже цветоощущение, что так подвело меня в «прошлом – будущем» здесь у меня было в полном порядке, так что хоть в мореходку, хоть в лётное училище я годен без ограничений. Но до этого пока далеко. На первом же месте в моих текущих планах желательно уверенное окончание Консерватории. Но напрасно я ожидал, что самым сложным этапом будет моё поступление туда. Само же обучение, как я вначале посчитал, особых трудностей у меня не вызовет, всё ж таки азы я уже давно выучил, ещё в «той» жизни…
Как же я ошибался! Мои преподы знают, что я когда-то и у кого-то музыке учился. И к моей музыкальной теории особых претензий не имеют. Но эту музыкальную дисциплину я вообще никогда не изучал, так что чему они меня здесь учат, то я им и выдаю. Но вот практика… Это мои педагоги предполагают, что до поступления в консерваторию я мог заниматься музыкой в лучшем случае года два-три. Но на самом-то деле мой «музыкальный стаж» более полувека. И они в шоке. Все их попытки поставить мне технику и научить меня играть «правильно», разбиваются о мою полувековую «броню» прежних навыков. Моя манера исполнения приводит их если и не в гневный трепет, то в состояние близкое к нему. Здесь и сейчас ТАК не играют. А по-другому я играть не умею и все мои попытки освоить «нынешние приёмы» оканчиваются ничем. Мне теперь кажется, что зря я так радовался своим скрытым возможностям, сейчас они играют против меня.
Музыку я люблю, готов музицировать часами и руки от игры уже не устают и не болят. Мои педагоги много времени уделяют моему обучению и терпеливы настолько, что даже я сам, порой им удивляюсь. Но из-за моих повышенных учебных нагрузок мне слишком часто приходится заниматься с дополнительными педагогами. И вот различия в их уровне подготовки и в подходах к преподаванию видны даже мне. Пока я старательно таращусь в нотный стан, и так же старательно под придирчивым взглядом преподавателя исполняю этюд или пьеску, то всё вроде бы в порядке. Назначенные мне преподы морщатся, ругают меня за «деревянные руки» и «убогое» исполнение, но в целом оценивают мои потуги на «удовлетворительно». Но стоит мне забыться и…
– Миша! Да ты издеваешься над нами? Ну, нельзя ЭТО так играть. Это против всяческих правил! Ты кто? Моцарт? Нет! Ты Сальери! Только ты убиваешь музыку… Ты, что себе позволяешь? Это КОНСЕРВАТОРИЯ! А не кабаре или ресторан, где твоей музыке самое место! – а мне почему-то в этот драматический момент сразу вспоминается виденная в молодости комедия «Ширли-Мырли» и слышится истерический вопль Иннокентия Шниперсона: – На Цыганщину! На цыганщину соблазнились…. Поступились принципами! Суки рваные….
И я, внутренне содрогаясь от гомерического смеха и поминая «добрым незлобивым словом» тот день, когда впервые попал в этот мир, вновь обречённо таращусь в ноты и опять покорно «правильно» терзаю клавиши. Но видимо недовольные мною преподы уже научились различать мою мимику и эта моя показная покорность их ещё больше выводит из себя.
Единственная моя маленькая отдушина в это непростое для меня время, это занятия вокалом. Юлия Александровна старательно развивает во мне певческие навыки и даже не подозревает, насколько ей легче, чем моим преподавателям музыки. Оперные арии сложно исполнять в стиле русского шансона или цыганского романса, как говорят в Одессе, «это две большие разницы». Так что те вокальные упражнения и распевки, что она мне даёт, не вызывают у меня никакого внутреннего отторжения, проходят как бы «отдельной строкой» нигде и никак не соприкасаясь с моими прежними музыкальными пристрастиями, принимаются мной с благодарностью и Юлия Александровна это видит.