Выбор. Долгие каникулы в Одессе (СИ)

– Хочу про стычку послушать. Позови этого Гриню.
Червонный зло чертыхнулся, сплюнул на земляной пол и вновь разлил самогон.
– Так нету больше Грини. Сегодня с утра схоронили, тот пацанчик что-то ему в печени повредил, лепила говорит, как конь копытом лягнул.
Червонный не чокаясь, опрокинул стакан в рот и захрустел малосольным огурчиком.
– И остальных покалечил. Одному голову сотряс, и челюсть сломал, в больничке лежит, но оклемается, хоть и не скоро. А вот второму досталось крепко, тоже в больничке, что-то там с селезёнкой неладно. Лепила толкует, что оперировать придётся, как бы и там не порвал чего. И третий в больничке! Но тот быстро отлежится, хорошо хоть ему ничего резать не пришлось, а то куда бы мальцу без яиц? Только к скопцам и подаваться. Эх! Таких пацанов мне покалечил! И что за убивец такой у вас там объявился? Найдём паскуду, лично резать буду!
– Так он что, всю банду положил?
Цыган с удивлением смотрел на смотрящего, опекающего малолеток.
– Не, Стёпку не тронул. Но с того и раньше-то проку было мало а сейчас и вовсе беда. Медвежья болезнь его одолела, со вчерашнего вечера дрищет. – вор разлил самогон по стаканам и спросил: – Позвать?
– Зови.
Пока шнырь бегал за Стёпкой воры выпили, закусили и задымили табаком, ведя малозначащий разговор.
– Звали? – в халупу пугливо заглянул пацан, но получив сзади небольшой тычок, влетел и чуть не растянулся на заплёванном полу.
– Ну, проходи, голубь сизокрылый. Уважаемый человек пришёл, чтоб специально тебя послушать. Цени, малявка! Расскажи-ка нам, что вчера на пляже приключилось. Почему все пацаны, кто на погост, кто в больничку, а ты только поносом отделался?
– Так я ж ещё вчера всё рассказал? – пацан с испугом смотрел на своего наставника.
– Так теперь повтори для гостя. И я послушаю тоже. Только подробно рассказывай, а не как вчера спотыкаясь и мямля. Что молчишь? Язык отсох?
Стёпка испуганно вздрогнул и начал рассказывать:
– Так это, вечером Гриня и говорит, надо бы за пляж посмотреть, там компания с утра гуляла, вдруг перепились? Так пошмонать можно, третий день без интереса сидим, только двух пьяных и раздели. Но не случилось, они хоть и пьяненькие были, но своими ногами ушли. А тут глядим, сидят трое мелких пацанов и Сонька с ними, вот Гриня и говорит, щас шуганём мелких!
– Постой. – Цыган вынул изо рта трубку. – Так ты Соню знаешь?
– А кто её не знает? Деловые пацаны – так все! Нам же Червонный показывал, кто в вашем дворе живёт. Мы и Додика с Ариком знаем. С ними только один русак незнакомый сидел. Вот из-за этого поца весь кипишь и начался.
– А если вы знали за Соню и Додика с Ариком, зачем к ним подошли?
– Так это ж Гриня! Вы его не знаете, а у него, если засвербело, так не остановишь. Но и он ваших соседей знал, наверное, пошутить захотел? – Стёпка отвёл взгляд. – Мне-то откуда знать?
– Ах вы… – Червонный грязно выругался. – Вам, что было сказано? Никого во дворах уважаемых людей не трогать! Вы…
И тут вор закрутил такую словесную конструкцию, что Цыган в изумлении приподнял бровь. Такого отборного мата он уж давно не слышал.
– Писюки! Вы уважаемых людей на проблемы хотите поставить?
От мощной затрещины Стёпка кувырком улетел в угол халупы.
– Погоди, Червонный. На правёж у тебя время ещё будет. Ты мне пацанчик расскажи, что этот русак вам говорил?
– Так это, сначала предлагал нам всё забрать и краями разойтись. Засцал, наверное.
Стёпка шмыгнул носом и вытер кровь из разбитой губы.
– Только я сейчас думаю, что он кипиша не хотел. Он же сказал потом, что Сонька его девчонка, а братья ему друзья, вот и не хотел, что они от нас огребли. А он-то и не боялся ничего, спокойный такой стоял, даже равнодушный. Я ещё удивился, он же по виду совсем домашний ребёнок, видимо ни разу не битый вот и не понимал, что с Гриней шутки плохи. А вот когда Гриня сказал, что Соньку с собой заберёт, а Микола ещё и платье на ней задрать захотел, вот тогда он и сказал, что это беспредел и он нам всем жопы на британские флаги порвёт.
 
– Вот Гриня и вспылил. Он вообще в последнее время был больной на всю голову, а тут какая-то малявка возражать решила. Вот он и ударил поца. Если бы попал, то убил бы, это точно. Удар у Грини, что надо был. Только я не понял, что потом произошло. Как Гриня ударил, это я видел, но вдруг он сразу сам падает, а этот поц уже возле Фимы и тот тоже падает. А потом он уже возле Петрухи и бьёт его по бейцам.
Стёпка нервно передёрнул плечами и машинально прикрыл пах, представляя, что это ему сейчас прилетит удар.
– А потом совсем непонятно. Микола на него сверху прыгнул, он же у нас самый тяжёлый, мужиков и то роняет. Это его любимый приём, навалиться сверху и держать, пока другие пацаны не подоспеют. А тут смотрю, только ноги мелькнули, а этот поц его уже в челюсть пинком… и сломал её. Если бы в висок попал, то убил бы.
– А потом ко мне идёт и говорит. Запомни, я – Миша Лапа с Молдаванки, Отрада теперь моя! И ещё откуп приказал занести. А ещё говорит, кого из вас здесь увижу, того тут и прикопаю. Он точно не наш. Наш бы сказал «притоплю».
– А ты и обосрался?
Червонный со злой усмешкой посмотрел на Стёпку и перевёл взгляд на Цыгана.
– Интересный хлопец у нас тут нарисовался? Что скажешь, Цыган, ты всё услышал, что хотел? Может, расскажешь, какой у тебя в этом деле интерес и кто такой этот Миша-Лапа? Не зря же ты за него спрашиваешь, а я так впервые за него слышу.
Цыган не спеша выбил трубку и задумчиво произнёс:
– Я свою первую каторгу на Сахалине отбывал. Там разного народа хватало. Было много узкоглазых, их и не разобрать непривычному человеку. Где китаец, где корец, или японец, к примеру, даже через десять лет я с трудом различал. Дрались каторжане между собой часто. За пайку, за барахло, просто по злобе. Но с узкоглазыми старались не связываться, себе дороже выходило. Попадались среди них такие умельцы, что одним ударом ладони сердце останавливали или позвоночник ломали, что уж тут говорить о печени или селезёнке?
Цыган вновь начал набивать трубку табаком и взглядом указал Червонному на стакан. Тот понятливо кивнул и разлил остатки самогона по стаканам.
– Что-то я тебя Цыган не пойму, а при чём тут Сахалин?
– Жил в Одессе уважаемый гешефтмахер, Иосиф Гальперин, по прозвищу Йося Бриллиант.
– А! Так я слышал за него, но он вроде бы в Америку ноги сделал? Что-то у него не срослось, людей кинул на деньги. И причём тут он?
– Не, не кинул, подставили его. Люди потом разобрались и даже писали ему, что претензий к нему не имеют и в Одессе ему снова рады. Но он уже умер к тому времени. Однако остался у него сын, о котором в Одессе знали и помнили. Жена Иосифа увезла сына во Владивосток к родне, где тот и вырос. Моя соседка Фира, двоюродная сестра этого Иосифа. Она переписывалась с его женой, звала её с племянником в Одессу.
– А потом началась гражданская война и бардак. Если в Одессе мы помним и белых и зелёных и интервенцию. То Дальний Восток тоже хлебнул этого дерьма по самое горлышко. И американцы, и англичане, и японцы. Вот там-то сынок Иосифа и сгинул вместе с матерью. Но уже его жена и сын остались живы. И решили вернуться на родину Иосифа. Вот только мамаша померла в дороге, а Миша доехал. И Фира его приняла, он же ей двоюродным внуком приходится. Она одинокая, а он, как ни крути, но кровь родная, хоть и на четверть. Так что как видишь, этот «поц» и не русак вовсе, а еврей на четверть, и у него тут родни хватает.
– А то, что я тебе за каторгу рассказал, так если у Миши там были хорошие учителя, то меня не удивляет, что он голым кулаком печень и селезёнку порвал, подрастёт, заматереет, так и позвоночники ломать начнёт.
 
Цыган ухмыльнулся.
– Он и на язык такой же острый. Сегодня уже имел удовольствие наблюдать и слушать. Насчёт Отрады я с ним поговорю, объясню, что ему это не надо, он пацанчик понятливый, а не поц какой-нибудь, что проблемы создаёт. Он поймёт, не то, что некоторые.