Гимназистка (СИ)

— К чему вам чужие тайны? — бросила я. — Неужели вам своих не хватает?
— К тому, что, как мне кажется, они подходящего уровня для того, чтобы стать моими. — Улыбка с лица Волкова пропала, а голос звенел металлом. Холодным таким металлом, не оставляющим сомнения: прикоснись к нему — и он обожжёт самой пронизывающей стужей. — Повторяю вопрос: как вам удалось столь незаметно для меня уйти?
— А с чего вы решили, господин штабс-капитан, что я буду отвечать на ваши вопросы?
— Ой, да за угол мы завернули, пока тебя Строгова отвлекала, а потом Лиза шарахнула плетением, отбивающим запахи. Оно быстро выветрилось, — влезла в нашу милую беседу Оленька, чувствительно ущипнув меня за руку. — К сожалению.
— Только одним? — недоверчиво уточнил Волков.
— А нужно было несколькими? — фыркнула я. — У меня не такой высокий уровень, чтобы оперировать одновременно несколькими. Здесь бы с одним справиться.
И скромно потупилась, словно сожалея об этом. Да-да, господин штабс-капитан, я вас совсем неинтересна, нет у меня ничего нужного для вас.
— Лиза, хотите узнать свой уровень? — неожиданно предложил Волков. — У меня есть переносной артефакт. Увы, он не столь точен, как тот, что в Царсколевске, даёт большую погрешность, но свой примерный уровень вы будете знать.
Волков невозмутимо достал из внутреннего кармана шинели деревянную дощечку с рисунком ладони в центре и инкрустацией драгоценными камнями по краям, на один из которых он сразу же нажал, и остальные весело засияли, радуя случайных прохожих. Магией зафонило так, что в горле запершило.
— Нас почти таким в гимназии проверяли, — заинтересованно припомнила Оленька. — Чем больше магии, тем темнее отпечаток. В личном деле должна быть запись.
— Там устаревшие данные. — Из слов Волкова явно следовало, что с устаревшими данными он ознакомился. — С того времени Лиза улучшила результат. Ну же, Лиза, давайте проверим. Неужели вам самой неинтересно?
Самой мне было интересно, но не настолько, чтобы со своим интересом удовлетворять ещё и волковский.
— Мне Владимир Викентьевич вообще запретил заниматься магией, — вдохновенно сказала я. — Говорит, не с моими проблемами со стабильностью. Поэтому я избегаю незнакомых плетений и незнакомых артефактов. Не хочу остаться без руки, знаете ли.
  
Глава 36
 
От Волкова удалось отделаться с огромным трудом и то только у дома Владимира Викентьевича, перед которым я твёрдо сказала, что в отсутствие хозяина прислуге велено не принимать представителей сторонних кланов. Волков хищно уставился на дом, словно изучая его защитные плетения, а я подумала, так ли уж права княгиня, считающая, что моя принадлежность к клану защитит от таких вот непонятливых господ. Сдаётся мне, Волков наплюёт на возможный скандал, если прибыль от действий будет выше репутационных потерь. И если при свете дня нарушать закон он поостережётся, то под покровом ночи может и забыть, что закона должны придерживаться все. Или, напротив, вспомнит, что, как говорила Рысьина: «Мы — над законом».
В моей комнате Оленька сразу зацепилась взглядом за шкуру у кровати, выяснила, откуда она, чуть нервно хихикнула, потом походила по густой пружинящей шерсти, попрыгала с довольной физиономией и признала подарок годным.
— Если Саша узнает, разозлится, — хихикнула она. — Какой мстительный, оказывается, Юрий Александрович.
— У него на то масса оснований, — заметила я. — Если он ведёт записи, кто и когда его обидел, то в графе «Волков» вчера ещё прибавилось несколько строк.
И пусть подарок был сделан до того, а Волков собирался произвести впечатление на меня, а не на моего родственника. Но получилось, что произвёл на обоих. Правда, не такое, какое хотел…
— Нужно не записи вести, а разбираться на дуэлях, — воинственно сказала Оленька. — Как это сделал Николай с самим Рысьиным. Но с вашего Юрия толку никакого. Эх, как же не во время Николая перевели, он бы за тебя непременно вступился.
— Как же, есть вашему Николаю до меня дело, — проворчала я, чувствуя, как глубоко запрятанная обида рвётся наружу.
 
— Почему ты так решила? — изумилась Оленька.
Вполне искренне изумилась, словно я сказала что-то странное.
— Было бы дело — хоть что-нибудь бы написал, — ответила я, удивляясь, что приходится объяснять простейшие вещи.
Оленька всплеснула руками, а её глаза увеличились до таких размеров, что я подумала о частичной трансформации. Но у хомяков как раз глаза маленькие, как бусинки. И такие же блестящие. Конечно, у Оленьки они сейчас блестели, точнее, пылали праведным гневом, но стали огромными, как у древней воинственной богини.
— Лиза, ты чего выдумываешь? — тем временем она выражала словами свои чувства. — Как он может тебе писать, ведь вы же не родственники? Была бы невестой — другое дело. А так — полное нарушение приличий.
Я опешила. Значит, посреди ночи приходить в голом, то есть в меховом, виде — прилично, а написать письмо, всё это безобразие объясняющее, — неприлично? Впрочем, Николай как раз говорил, что никогда бы не пробрался тайком в мою спальню, не будь у него проблем со временем и желания попрощаться. Но мог бы хоть что-то объяснить перед уходом, тем более что, можно сказать, я его даже почти поцеловала. Или даже не почти: кто знает, как мои действия воспринимаются в среде оборотней?
— Он не может мне писать, потому что это неприлично? — неверяще уточнила я.
— Да, девушка из такой семьи, как твоя, не может вступать в переписку с мужчинами, если они не являются её родственниками. Коля — не является.
А Юрий, значит, вступал в переписку, потому что был родственником? Притом что переписка была тайная и совсем не родственная. Или тайной она была как раз для того, чтобы не компрометировать? Вопрос только кого: меня или самого Юрия?
— А ещё, когда уезжал, он очень просил тебе помочь, если вдруг такая необходимость возникнет! — продолжала бушевать Оленька. — Я бы и так тебе помогла, не сомневайся, и Коля это прекрасно знал, но всё равно дополнительно просил. А что не попрощался, так не было у него такой возможности, понимаешь? Он был вынужден ближайшим поездом отбыть. И подозреваю, неспроста такая спешка. Так-то вот.
Она возмущённо раскраснелась, но уже говорила не с таким пылом, как в начале своей пламенной речи.
— То есть была бы у него возможность, он бы зашёл попрощаться? — спросила я, пытаясь понять, в курсе ли Оленька планов брата о проползании хомяком ко мне в комнату в целом и об исполнении этих планов в частности. — Но не могло же быть так: он получил приказ и сразу уехал на вокзал. Должны же были ему предоставить хотя бы минимальное время на сборы. Не на войну же отправляли. Да даже и на войну, всё равно должны были дать время собраться.
— Да он весь день бегал, пытаясь встретиться с княгиней Рысьиной, — проворчала Оленька. — Разве ты не знала? Уж тебе-то точно должны были сказать.
— Ничего мне не говорили, — покрутила я головой для убедительности. — А зачем ему нужно было с ней встречаться?
— Как зачем? — удивилась Оленька. — Чтобы иметь возможность тебе писать.
Нельзя сказать, что эти слова оказались для меня полной неожиданностью: уж сложить обмолвку княгини и нынешний рассказ подруги в цельную картину я могла. А также понять, что Рысьина не для того избавлялась от Николая, чтобы давать ему возможность мне писать. Она надеялась, что он уедет и наше общение с ним по понятным причинам сойдёт на нет. Зря надеялась. Уж идти у неё на поводу я не собираюсь.
— То есть мне он писать не может, потому что общество нас осудит. А если он будет писать тебе, но для меня? — Я уставилась в потолок, словно рассчитывала найти там нечто интересное. — Это тоже будет нарушением приличий?
 
— Конечно, — ответила Оленька, но несколько неуверенно.
— То есть ты выступаешь на стороне кузена, а не за собственного брата? — коварно уточнила я.
— Вот ещё! — она уставилась на меня, возмущённо выпятив губы. — Да Волковы к нам всегда относились… даже не снисходительно… а как-то так: «Они конечно, наши родственники, но не совсем». И после этого я вдруг буду поддерживать Сашу? Вот ещё! Они и появляются у нас, только если им что-то нужно.