Трудно быть феей. Адская крёстная (СИ)
И вот теперь, в доме у лесавок сидя, хранительницу поджидая, голову ломал волк, куда бежать, кого спасать и что делать?
Дверь тихонько скрипнула и в комнату вошел снеговик. Девчушки зашептались, в ужасе переглядываясь, Серый кружку отставил и с места поднялся, на чудище глядя. Раздался щелчок и вздох облегчений вырвался у присутствующих: Чомора, остатками лесной магии убрала с себя шапку снега и предстала перед гостем и хозяйками во всей красе. На себя домоправительница уже мало походила. Одни глаза и остались, все остальное ледяными узорами покрылось. Листочки-цветочки в космах снежинками застыли. Пальцы-крючки ледяные иглы напоминали. Ничего от пенька не осталось в хранительнице, в кусок льда почти обратилась.
— Ну, здравствуй, волчок, серый бочок. Кто таков, откуда пожаловал? Пошто Дубоводушку звал? — колючим взглядом гостя оглядев, проскрипела Чомора.
Сириус голову в приветствие склонил, дождался, когда старушка в кресло усядется, и сам напротив расположился. Лесавки Чоморе чаю налили, в руки кружку сунули, та и не заметила: ледяные ладони горячего не ощущали. Чай горячий от морока не спасал больше. Чуяла старая нутром, скоро и её время придет — станет ледышкой похуже Семидневича.
— Я, бабушка, из родов-племен далеких. На помощь пришел. Лисицу вашу, посланницу, встретил, вот она о беде вашей и поведала, — внимательно разглядывая сине-белое существо, медленно ответствовал волк.
— Как лиска в твоих краях оказалась, крылатый? — недоверчиво поведя носом-сосулькой, принюхиваясь к запаху волчьему, уточнила Чомора. — Летать она отродясь не умела. А племя твое в лесах не живет.
— Крылья мне недавно вернули. А жить к родне я не вернусь. Нечего мне там делать, — Сириус плечами пожал. — Напали на посланницу вашу, поранили сильно, едва живая ко мне добралась волей случая.
Лесавки запричитали-заохали, ЧОмора на них прикрикнула, ладошкой ледяной по столу стукнула, тишины требуя.
— Поди и письмецо показала? — зыркнув взором, еще зеленым, уточнила у гостя.
— Показала, — кивнул волк. — И вот что я спросить хочу, бабушка: а давно ли ты подругу свою старинную видала? Давно ли разговаривала?
— Дык… давненько, волчок. Забот невпроворот что у нее, что у меня. Записочками обмениваемся, а видеться — со времен учебы не встречались. Поди и не признает она меня нынче, — горестно хмыкнула Чомора. — Наш-то век красоты короток, лес свое берет. Обернуться в девицу и то уже не смогу, больше старушкой человекам показываюсь. Кому доброй, а кому и не очень. А теперь и вовсе не ведаю, в кого превращаюсь, — развела руками хранительница. — Это Ягиня — красавица писанная — в личины рядилась, пригожесть свою прятала. Все ей хотелось любви настоящей, не за кровь её царскую, не за лицо приглядное, — Чомора губы синие в улыбке ласковой с трудом растянула, мыслями в прошлое нырнув.
— А лично, говоришь, давно не общались? — задумчиво протянул волк. — И вот что я думаюЮ бабушка… Обманули вас с лешим. И обманывают очень давно. Не писала тебе подружка писем ответных. Кто-то другой за нее отвечал. И я, кажется, догадываюсь, ю кто мог каверзу такую учинить, — закончил Сириус мысь свою, не сводя глаз с Чоморы.
— Кто ж так шутит? — покачала головой хранительница. — Да и кому оно могло понадобиться, шутовство такое? Письма подменные сочинять. Никакими тайнами-секретами чай не обменивались. За житье-бытье подружке делилась. Она мне за сове рассказывала.
— А не припомнишь, в гости она тебя хоть разочк звала? На твои приглашения что отвечала? — поинтересовался Серый.
— В гости, врать нее буду, не звала давненько. Да и немудрено: она все по мирам скакала, книжки редкие волшебные искала, не сиделось на месте ей. Вернется на три дня, избушку проверить, охранки обновит, лес свой облетит, тяжбы разберет и опять мчится куда-то. Какие тут гости?
— То-то и оно, бабушка. Никто Ягиню долгие лета не видал лично. Все больше письма да записочки от нее в разные стороны разлетаются. А в избе её сестрица хозяйничала одно время. Сдается мне — сгубил кто-то Ягу, да глаза всем отводит, головы морочит бумажками.
— Не может такого быть! — Чомора от возмущения аж с места привстала. — Дочерей у подруженьки не было, не замужняя она. А кроме крови родной по женской линии никому доступа в межмирье нет. Даже и сестрице пусть хоть трижды родственной по матери да по отцу.
— А вот поди ж ты, такая оказия приключилась, что сам я в той избе вместе с принцем Жданом ночевал однажды. И хозяйкой там сестра ее по матери была — Феврония.
— Быть того не может! — охнула Чомора и замолчала ненадолго. — Ты вот что, волчок… Слыхала я от прабабки своей, если Ягиню опоить травой-беленой да в неопалимой купине спрятать, вещи её волшебные хозяйку чуять будут. Жить продолжат, словно она вот-вот в дом зайдет. Еще сказывают, если супостат в личине ягининой явится да нужные слова скажет, изба обмана не различит, примет, накормит-напоит.
— Не сходится, — перебил Сириус. — Мы с принцем без слов зашли, избушка пустила.
— Пустить — пустила. Ежели рану ничем не прикрыть да не обработать, в не всякое налипнет без спросу. Изба без Ягини — рана открытая, даром что не кровоточит. Но то нам не видать. А сила без защиты владелицы потихоньку иссыхает. Ежели сестрица ейная туда-сюда шастала меж мирами через избу, так она каждую ночь рану-то и бередила. Брешь зарасти-то и не успевала. Заходи всякий, кто хошь. Вот так и вы без спросу попали, в двери открытые.
— Кабы так просто было, набрел бы кто да вынес все пожитки, — засомневался волк. — В избе все на местах стояло, сундуки не вскрыты, травы-коренья по полочкам-баночкам разложены. Скатерка на столе чистая. И зеркало большое… Точно! Было зеркало! — Сириус встрепенулся, перед глазами ярко картинка вспыхнула: огромное в пол золотом расплавленным мерцает, и стекло такое странное, тягучее.
— Зеркало говоришь? — теперь уже Чомора вздрогнула, стекло волшебное, на погибель Эллочке подаренное, вспомнив. — Морозными узорами да снежинкам украшенное?
— Нет. Из чистого золота. А что? — удивился волк описанию.
— Не наше, поди… Наше-то попервой в оправе дубовой стоядо, все листочки да ягодки по веточкам плелись… А как беда пришла, так зеркало в лед превратилось, всякое-разное поползло-повышло из него. Да что я, и сам ы видел несчастья наши, — нос-сосулька задрожал, скатилась по нему одинокая льдинка из глаз помутневших.
— Не плачь, бабушка! — защебетали притихшие лесавки. — Не плачь!
— Да тихо вы, разгалделись, — заворчала хранительницы по-доброму, слезу утирая руками прозрачными. — Не плачу я…
— Ты, бабушка, и вправду, сырость не разводи, — грубовато утеши Сириус. — Лучше дальше про избушку сказывай. На местах все лежало, а ты говоришь — любой заходи, коли хозяйка в беде, — вернулся Серый к разговору.
— На местах… Так вот… Да! — вспомнила старая, на чем остановилась, и дальше сказывать начала. — Попали вы в избу, как та грязь в рану. Артефакты да заколдушки изба вынести не позволит, а жить-поживать, скатеркой-самобранкой пользоваться — это запросто. Не чует она чужого присутствия. Видать, личину на воротах ведьма привесила для облегчения. Чтоб каждый раз не колдовать, пространство не смущать да внимание не привлекать. А так зацепила ниткой паучьей, в ворота прошла личина на лицо упала.
— Это что ж за магия такая? — удивился Сириус. — Не слыхал о таком колдовсте.
— Не слыхал и не надобно, — отрезала Чомора и закончила. — Вот когда от белен-отравы Ягиня память теряет, себя забывает. Так и вещи ейные словно в спячку впадают, себя не помнят. Избушка-то — она часть ее магии, силы природной. Душа она наследства колдовского. Потому вместе с хозяйкой все предметы разумные, к ведунье привязанные, разум тоже теряют.
— А что с избой приключится. Если Яга погибнет? — протянул задумчиво волк и вдруг замер настороженно.
— Ох-хо-хонюшки, о таком лучше и не думать! Ежели без наследницы уйдет Ягиня — захиреет изба. А под конец и вовсе с ума сойдет. Слыхал, наверное, про места страшные, в коих люди-человеки пропадают? То-то и оно… — Чомора замолчала на середине слова, заметив, что Сириус и не слушает вовсе.