Византийское наследство (СИ)

Императрица Всероссийская и Византийская
Софья Федоровна
полночь 5 июля 1774 года
— В крепости караульную службу нес наряд Смоленского полка графа Римского-Корсакова, жена графа княжна Мария Семеновна гофмейстрина Двора. Адъютант полковника подпоручик Мирович организовал заговор с целью освобождения несчастного принца…
Слова Иоанна доносились как бы со стороны — Софья Федоровна сидела молча, по ее щекам текли слезы. Сейчас она винила себя, что оказалась равнодушной к страданиям мужа, что пережил весь этот кошмар. Да, она ничего не знала, от нее скрывали правду — но долг верной и любящей жены в том и заключался, чтобы помочь любимому супругу, ее дорогому Хайме, забыть весь этот ужас.
И сейчас, слушая долгое повествование, увлекательное намного больше, чем старинные рыцарские романы, она переживала за несчастного принца, что обрел свою любовь даже в мрачном подземелье. Именно так — инфанта была благодарна всем сердцем этой русской девочке, что поддержала Ивана Антоновича своей беззаветной любовью, и тем самым сохранила ее мужа, и всех их трех родившихся детей.
— Мария Васильевна вступила с ним в сговор — срок выступления перенесли на ранний срок — с полуночи на вечер. И это оказалось спасением. Императрица проведала о заговоре и приказала своему любовнику Григорию Орлову убить принца. Тот отправился с гвардейцами в Шлиссельбург!
Хосефа сжала руку Иоанна как только могла крепче — сейчас она была с ним в той мрачной крепости накануне освобождения. Женщина не замечала собственных слез и только горестно всхлипывала.
— Старик сержант пронес в «секретный каземат» пистоль и кинжал — с того дня они постоянно с принцем. Вот, посмотри…
Муж показал на столик — там лежал двуствольный пистолет и длинный кинжал в потертых ножнах. Теперь женщина посмотрела на оружие совсем иными глазами — оно перестало быть причудой супруга, которого охраняли многие сотни преданных и самоотверженных людей, а памятью тех дней, когда жизнь и смерть сплелись воедино.
— Иван Михайлович оглушил одного из моих надзирателей. И стал подниматься по лестнице, чтобы закрыть на засов дверь в башню. Но тут она раскрылась, и на пороге встал главный ненавистник принца, караульный капитан, которому заплатили семь тысяч рублей за убийство узника. И он застрелил дедушку Маши сразу.
— Мой бог!
Хосефа невольно вскрикнула, представив этот ужас. Ее муж оказался один на один с опытным убийцей. И в голове тревожной птицей забился лишь один вопрос — как он спасся?!
— Умирая, старик успел сделать три вещи — закрыть на засов дверь, и толкнуть капитана с лестницы. Тот покатился вниз кубарем по каменным ступеням, разбив о них в кровь себе лицо. Иван Михайлович, уже испуская дух, успел выкинуть из окна белый платок.
Увидев сигнал, Мирович повел солдат на штурм, а преданные мне караульные отворили ворота в стене и калитку в башне. Их было четверо — но они сражались как львы против полутора десятка врагов и дождались момента, пока команда ворвется в крепость. Солдаты пробили себе путь штыками и шпагами, истребив всю охрану, бросились к башне спасать принца, но дверь в нее была заперта изнутри.
Хосефа сидела потрясенная — она словно видела все воочию — стрельба, хрипы умирающего старика, отчаянную схватку в цитадели, когда враги сошлись врукопашную, яростно сражаясь — убивая и умирая. И несчастного принца, что остался внутри один на один с матерым убийцей, что застрелил насмерть старого солдата.
— Капитан вскочил на ноги, я не успел взять в руки пистолет. Он потянул из ножен шпагу, и я понял, что меня сейчас заколют…
Муж остановился, а Хосефа затаила дыхания — она видела оскаленную ухмылку на лице палача и еле удержалась от вскрика. В ней вскипела горячая испанская кровь — инфанта поняла, что именно сейчас она была бы готова встретить любого, кто пришел бы убить ее мужа или детей свинцовой пулей или сталью клинка.
— Но шпага оказалась сломанной при падении — обломок был с четыре дюйма, не больше. К тому же кровь текла по лицу капитана — и я понял, что надо биться до конца и схватил табурет, выставив вперед ножки. Он меня ударил клинком, я отвел его в сторону и огрел мерзавца табуреткой по голове — он растянулся на полу и потерял сознание. Я быстро связал несостоявшихся убийц, поднялся по лестнице — в дверь колотились мои освободители. Впустив их вовнутрь, я уселся на камни…
 
Хосефа крепко обняла мужа и стала его пылко целовать, ее распирало от радости. Ее супруг собственной рукой добился освобождения, и сразил двух своих несостоявшихся палачей. Ласкала она долго, но ей хотелось также услышать продолжение рассказа. Софья Федоровна оторвалась от мужа с величайшей неохотой.
— А дальше что было, любимый?!
— До позднего вечера я сидел внутри каземата — даже в сумерках я ничего не видел — они слепили меня, не видевшего долгие годы солнечного света. Затем меня отвели с повязкой на глазах в баню, где Маша меня долго отмывала, грязь на коже была во много слоев. А потом…
Муж остановился — а Хосефа плакала, утирая слезы и представляя себя на месте этой девочки — это какое счастье мыть любимого, который столько лет ждал незатейливой ласки и доброго сердца.
— Она стала первой в моей жизни любовью, что подарила свою девичью честь. А ты второй, моя радость и любовь — ни тебе, ни ей я никогда не изменял, и делать этого никогда не буду, сколько бы мне не осталось жить. Я люблю вас двоих, и сердце мое постоянно разрывается…
Хосефа плакала на его плече, и видела, что на глазах мужа тоже слезы. Странно — она никак не могла приревновать супруга, постоянно ставя себя на место этой русской девчушки — она любила и страдала вместе с ней. И жалела сильно, что до сих пор не встретилась с Марией — совпадение имен инфанта находила совсем не случайным делом, а Божьим откровением, что очень важное, пусть и непонятное.
— А потом пришла война — гвардия бомбардировала крепость из пушек. Бомба взорвалась рядом — несчастному Мировичу оторвало голову, а мне пальцы. Я потерял сознание — очнулся в каземате, Маша меня поила и прикрывала собою, когда от взрывов тряслись своды, а мне на лицо падала каменная крошка. Ночью меня на галере вывезли в Кобону, на другой стороне Ладоге — там старый дворец. А на следующее утро убийца пытался там меня заколоть — но клинок попал в обрубок пальца…
Хосефа схватила искалеченную ладонь, осыпая рубцы поцелуями и слезами. Затем оторвалась от ласок, хотя не хотела этого делать, и очень осторожно спросила мужа:
— У тебя и донны Марии сын, названный в твою честь Иоанном. И где они живут, моя любовь?
— В Кобоне, моя радость. Я иной раз туда по дороге заезжаю — Маша поклялась мне, что никогда не посмотрит ни на одного мужчину в жизни. А я одной половинкой души и сердца люблю тебя и наших детей, а другой ее и деток. Прости уж меня, что молчал столько лет…
Они плакали оба, обнявшись — Хосефа впервые ощутила себя любимой и желанной в полной мере счастья, и видела мужа таким же, а не грозным и властным императором.
— У донны Марии дети?! Не сын один, а у тебя еще есть…
— Дочь Софушка — она родилась в прошлом году. Маша назвала ее в твою честь, сказала, что видит меня счастливым в браке с инфантой, и тоже счастлива за меня и тебя. А так хоть имя твое ей будет в радость произносить каждый день и благословлять тебя за ту ласку и заботу, что ты мне уделяешь каждый день, как в семье, так и в государственных делах.
Хосефа прикусила губу — странно, но она совершенно не чувствовала ревность. Наоборот — признательность в душе, и растущее уважение к той, которую любил ее муж, и благодаря которой он до сих пор жив и дарит ей самой большое счастье в жизни.
 
Но она была дочерью короля, и кроме яркой и пылкой любви к мужу, обладала расчетливостью. То что муж ей не изменял — ее обрадовало до глубины души — связь с донной Марией по всем канонам изменой не могла являться априори — она была раньше заключенного брака и была вызвана трагическими обстоятельствами.