Отголосок (ЛП)

Его прикосновения мягкие, совсем не похожи не его характер, к чему я не привыкла. Проводя языком по моему клитору, а затем прижимая его к себе медленными кругами, посылая холодок по моему позвоночнику. Он осторожно втягивает комок нервов в рот. Его глубокие стоны вибрируют против меня, и я знаю, что он сдерживает себя, поэтому я даю ему разрешение, говоря:
— Все в порядке. Ты не причинишь мне вреда.
Как только я произношу эти слова, он обнажает зубы, погружая их в мою самую нежную плоть, когда я дергаю его за волосы. Я шиплю от приятной боли, которую способен причинить только Деклан, и я удовлетворена, зная, что он доволен тем, что причиняет ее мне. Я опускаюсь на кровать, когда его горячий язык начинает трахать мою киску, входя и выходя из меня в мучительном восторге.
Схватив меня за бедра, он начинает двигать меня своим языком, вверх и вниз, толкать и тянуть, заставляя меня теперь трахать его лицо. Искры вспыхивают, когда я закрываю глаза, и я сдаюсь, прижимаясь к его лицу, и его одобрительное рычание, чтобы эгоистично получить это удовольствие, которое он предлагает, подстегивает меня еще больше.
Бедра дрожат, бедра вздрагивают, сердце колотится, и я этого не заслуживаю.
— Остановись.
Я отталкиваю его и отступаю назад.
— Нет, — рявкает он на меня, притягивая меня обратно, обхватывая губами мой клитор, когда он сжимает свой член и начинает дрочить.
— Деклан, пожалуйста, — хнычу я, когда он приближает меня к оргазму, но он игнорирует меня.
Его язык скользит по мне, дразня, посасывая, кусая, облизывая. Он страстен в своих движениях, преследуя только одну цель, и когда он прижимает мои бедра к своему рту, я взрываюсь.
Сокрушительные волны электричества обжигают и искрят нервы и вены, нагревая меня в трепете страсти. Я кончаю греховно сильно, чувствуя, как каждое пульсирующее сокращение моей киски сжимает язык Деклана, когда он стонет от собственного оргазма. Наши покрытые потом тела корчатся вместе, когда внутренние раны открываются в уязвимости. Слезы текут из уголков моих глаз, когда он целует мое избитое тело, мою грудь, шею и мои губы, затем он говорит:
— Попробуй, насколько ты идеальна для меня, — прежде чем погрузить свой язык в мой рот, чтобы я могла попробовать себя на нем.
И мы целуемся.
Мы целуемся так, как никогда еще не целовались два человека.
Мы – горько плачущие дикари, разделяющие одно дыхание жизни, смерти и любви.
Отдавая, беря, нанося синяки и воссоединяя то, что, как я думала, было навсегда разрушено.
И впервые за очень долгое время, когда я устаю и закрываю глаза, я провожу свой сон с Карнеги.
Проснувшись, Деклан сидит в постели рядом со мной, пьет кофе и смотрит мировые новости на плоском экране над камином, который находится в другой стороне спальни. Пока снаружи льет дождь, барабаня в окна, я лежу неподвижно, позволяя своему телу медленно просыпаться, пока смотрю последние новости.
Когда я вытягиваюсь, Деклан замечает, что я проснулась, говорит:
— Доброе утро, дорогая, — и раскрывает свои объятия, чтобы я свернулась калачиком.
— Сколько сейчас времени? — спрашиваю я слабым голосом.
— Около часа. Мы проспали весь день.
Снова переключив внимание на телевизор, я слушаю репортаж об американском самолете, который разбился после того, как произошел сбой в шасси. Я таю в объятиях Деклана, наблюдая, как репортер сообщает последние новости, пока пассажиры высаживаются на заднем плане. Он объявляет, что все выжили, и что только несколько человек были ранены и доставлены в больницу. Но именно тогда, когда камера наводится на пассажиров, мое сердце замирает, и я немедленно сажусь.
— В чем дело? — спрашивает Деклан, но я не могу говорить, и затем сюжет заканчивается.
— Ты можешь перемотать это назад?
— Что происходит?
— Просто перемотай назад, — говорю я дрожащим голосом, и мое тело приходит в состояние повышенной готовности.
Деклан перематывает сюжет назад, и как только камера приближается к пассажирам, я говорю ему:
— Остановись.
Мои глаза расширяются в шоке, когда мой пульс выходит из—под контроля.
 
Этого не может быть.
Подползая к краю кровати, обеспокоенный голос Деклана спрашивает меня:
— Элизабет?
О боже мой.
— Он жив.