Отголосок (ЛП)

Боль восхитительна.
― Тогда зачем я здесь? Почему бы тебе не вышвырнуть меня, сказать, что ты меня ненавидишь?
― Я ненавижу тебя, ― говорит он.
― Тогда зачем прикасаться ко мне, целовать меня, трахать меня?
― Это — моя больная тяга, ― признается он. ― Голод усиливается, чем больше я его кормлю.
И коварная ведьма, в которой он только что обвинил меня, оживает. Потому что с ним я хочу быть эгоисткой. Я хочу, чтобы он был моим, а не чужим.
Я знаю, что я самолюбива, когда наклоняю голову в сторону, представляя ему мягкую кожу шеи, но мне все равно, и я приглашаю его, говоря:
― Тогда ешь.
― Ты не хочешь, чтобы я был таким.
― Я хочу тебя любыми способами.
Его низкое рычание глубоко в груди, но далеко от сердца, которое смертельно бьется. Он дегенерат любви, но я все равно хочу его.
Он встает и требует:
― Раздевайся. И когда я вернусь, я хочу, чтобы ты встала на колени, лицом вниз на пол и задницей вверх.
Он заставил меня снова почувствовать себя ребенком и выполнять приказы от Карла. Я смотрю, как он выходит из комнаты, и начинаю сомневаться, было ли это ложью. Если я действительно хочу его каким—либо образом, я могу получить его. Потому что прямо сейчас я хочу зарядить кулаком ему в пах, за то, что приказал мне выставить себя в унизительном положении на этом ледяном бетонном полу.
Как бы мне ни хотелось плюнуть на него своими резкими словами, я знаю, что я брошена.
Поэтому я делаю, как приказано.
Я раздеваюсь.
И когда я иду в центр комнаты, я становлюсь на колени. С раздвинутыми коленями я опускаю свою голую грудь на ледяной пол, скуля от резкого холода, который кусает нежную кожу моих сосков. Протягивая руки перед собой и упираясь щекой в пол, я раздвигаю колени шире, поднимаю задницу вверх и закрываю глаза, пока мое сердце дико бьется. Представляя себя в деградации, я жду.
И жду.
И жду.
Время проходит. Я не уверена, как долго я была в таком положении, когда мышцы ног начинают гореть и судорожно сжиматься. Мое тело становится холоднее с каждой минутой, потерянной в ожидании Деклана.
Дрожь настигает меня, и когда я больше не могу удерживать это положение, я позволяю своему телу упасть в сторону. Лежа голой и униженной, я, наконец, смаргиваю слезы, подтягиваю колени к груди и тихо плачу.
Это был его план? Это было наказание? Опозорить меня, зная, что он не вернется за мной? 
Через некоторое время мое тело онемело, что затруднило движение мышц, когда я попыталась подняться с пола. Медленно я натягиваю свою одежду, пока мечусь между одиночеством, обидой, грустью и гневом. Все это проникает через меня, забирает мою энергию и истощает меня до такой степени, что я просто хочу исчезнуть.
Обернув одеяло вокруг себя, я вхожу в кухню, чтобы выпить, и когда я это делаю, я замечаю автомобиль у ворот на экране внутренней связи. Окна тонированы, поэтому, когда я приближаюсь к черно—белому экрану на стене, я не могу разобрать человека, который сидит за рулем. Но затем машина разворачивается и отъезжает, я начинаю задумываться о жизни Деклана здесь, в Шотландии, и о людях, которыми он себя окружает, если таковые вообще есть. Я знаю только о Лаклане, вот и все. Интересно, он такой же одинокий, каким кажется, и кто прячется у ворот посреди ночи.
Я даже не останавливаюсь, чтобы заглянуть в его комнату, когда направляюсь в постель. Мне слишком стыдно.
Он вообще возвращался в холл и видел ли, как я обнажала своё тело для него?
Я отбрасываю эту мысль и, когда вхожу в ванную, я вижу, что он поставил на раковину банку таблеток, которые прописал мне доктор. Я вынимаю таблетку и смотрю на нее, думая, что я такая же, как она, та женщина, которая никогда не хотела меня. Интересно, кто я, черт возьми. Боюсь, я никогда не узнаю, останусь ли я здесь в этом перетягивании каната с человеком, который меня ненавидит.
Я стряхиваю таблетку с моих пальцев, и она плюхается в туалетную воду. Я знаю, что если уйду отсюда и вернусь в Штаты, то не хочу делать это в одиночку. Мне нужен Пик. Я, вероятно, всегда буду нуждаться в нем, потому что он все еще у меня есть, и, если я приму эту таблетку, я могу потерять его. А я не могу потерять его.
 
― Убирайся, ― я бормочу, когда возвращаюсь в спальню и вижу Деклана.
― Я не мог этого сделать, ― говорит он. ― Я знал, что если бы вернулся к тебе, то трахнул бы и причинил тебе боль, потому что хочу наказать тебя. Я бы не смог удержаться от того, чтобы вплеснуть весь этот гнев, который у меня имеется.
― Я не могу этого сделать, Деклан, ― говорю я, признавая поражение. ― Я хочу этого. Я хочу быть достаточно сильной, потому что я никогда не хочу быть без тебя. Но я начинаю думать, что быть здесь с тобой может только хуже, чем не быть с тобой вообще.
Он подходит и садится на край кровати, опустив голову.
― Слишком много боли во мне. Там столько ярости и ненависти, и я не знаю, как от нее избавиться, ― говорю я ему. ― Я боролась всю свою жизнь, пытаясь избавиться от этих чувств, которые никогда не исчезнут. ― Я двигаюсь, чтобы сесть напротив него на одно из кресел. ― Я думала, что избавление от Беннетта будет тем, что мне нужно. Что каким—то образом я почувствую себя лучше в этой жизни, но... ― Я начинаю плакать. ― Я не чувствую себя лучше. Ничто не кажется лучше. Я убила своего брата, и я не совсем уверена зачем, но я убила, и я ношу это с собой каждый день. Я замышляю месть, я убиваю, я сражаюсь и до сих пор ненавижу эту жизнь. Мне по—прежнему больно, и это не пройдет.
Я даже не осознаю, что мои глаза закрыты, и я склонилась от рыданий из—за моих слов, пока не почувствовала его руки на коленях. Я открываю глаза, чтобы увидеть его на коленях передо мной.
― Но это тоже причиняет боль, ― добавляю я. ― Мне больно быть здесь с тобой, и как бы я ни хотела ненавидеть тебя за все то, как ты унижал меня и наказывал меня, я боюсь уйти. Я боюсь, что больше никогда тебя не увижу.
― Пик был единственным?
― Что? ― спрашиваю я, смущенная тем, что он спрашивает.
― Ты сказала, что убиваешь. Он был единственным?
Я нерешительно качаю головой, и потрясение пробегает по его лицу.
― Сколько?
Прикрыв глаза, я признаюсь:
― Три.
― Иисус Христос, ― бормочет он с неверием. ― Кто еще?
― Мои приемные родители, ― говорю я, оглядываясь на него, и его плечи немного расслабляются.
Его руки скользят мимо моих коленей и сжимают мои бедра. Он спрашивает:
― Что случилось?
― Пик и я сбежали вместе, и вскоре после этого мы вернулись однажды вечером с его другом и...
― Я хочу все знать, ― резко требует он. ― Я хочу знать, как эти ублюдки умерли.
― Пик и его друг, Мэтт, привязали их к кровати и вылили на них пару канистр бензина, ― говорю я. ― Я помню, как стояла там, наблюдая, как они кричат и мечутся, пытаясь освободиться. Мэтт вручил мне спичку, как подарок, завернутый в самый нежный шелковый бант, так это и было. Когда я зажгла спичку и бросила ее на кровать, это был величайший подарок, который мне когда—либо давали, ― я плачу. ― Эти больные ублюдки уничтожили меня. Но вот действительно больная часть, такая счастливая, что заставила меня убить их, этого все равно было недостаточно. Этого никогда не бывает достаточно, Деклан, потому что я все еще так одинока. Я все еще чувствую себя бесполезной и отвратительной, и все, что я когда—либо хотела, это то, что Беннетт отобрал у меня. Я скучаю по отцу.
Деклан вытаскивает меня из кресла, и я сажусь на пол вместе с ним, я теряю себя в эмоциях, которые привыкла держать в клетке. Он держит меня на руках, собирает меня полностью и крепко прижимает к себе.
 
― Я так по нему скучаю. Это так больно. Но потом я встретила тебя. И мне понадобилось некоторое время, чтобы увидеть это, увидеть, как я к тебе отношусь, потому что я никогда раньше не испытывала этого чувства. Я никогда не любила так, как любила тебя, никогда не открывалась никому. И когда я смотрю на тебя, я вижу в тебе частицу моего отца. То как ты меня утешал и любил. Никто никогда не давал мне этого.