Сталинский дом. Мемуары (СИ)
Домработницы
Иметь домработницу вовсе не считалось роскошью. Очень многие могли себе это позволить.
Теперь это профессия деклассированных дам очень среднего возраста с высшим образованием, обычно техническим, потерявшим работу в многочисленных закрывшихся НИИ. Или же в домработницы нанимаются гастарбайтеры с Украины и Молдавии.
После войны домработницами служили полуграмотные крестьянки, пытавшиеся найти в городе убежище от полнейшей нищеты и голода. Не знаю, как им удавалось при тогдашнем тюремном режиме убегать из колхозов, иметь паспорт. Работали они в основном за кров и питание, жалованье им платили очень маленькое. Обитали домработницы на кухне — спали на раскладушке.
Часто эти деревенские женщины становились подлинными членами семьи, преданность их была безгранична. Жили они у своих хозяев десятилетиями, воспитывали не только детей, но и внуков. Обладали эти женщины тем, что не дается никаким образованием, — душевной интеллигентностью и четкими нравственными критериями.
Случалось, удавалось хозяевам, вхожим в высокие кабинеты, «выбить» — еще одно замечательное советское слово — для домработницы после многолетней службы комнату в коммуналке и постоянную московскую прописку. Да и вообще во многих семьях очень заботились о домработницах: определяли их на учебу в вечернюю школу, а потом в техникумы, помогали продуктами и одеждой их родственникам в деревне.
В обязанности домработницы входило ведение всего домашнего хозяйства: стояние в очередях в магазинах, уборка, приготовление еды, мытье посуды, стирка. На кухне царило вонючее черное мыло с романтическим названием «Лебедь». Разумеется, никаких стиральных машин и в помине не было — белье кипятили на плите в металлических бачках с двумя ручками и крышкой. Полоскали в ванне. Подсинивали. Синька (такой порошок) завязывался в тряпочку и опускался в воду. От него расходились замечательные синие струйки, пока вода не голубела до нужного оттенка. Мокрое белье сушили на веревках над плитой на кухне. Тюлевые занавески требовали особых операций, в которых я любила принимать участие. Их еще влажными полагалось тянуть вдвоем по диагонали. Один растягивающий становится, допустим, у левого верхнего конца, а другой — у нижнего правого. По счету «раз, два, три» тянули на себя до упора. Развлечение заключалось в том, что я резко отпускала свой конец и валилась на пол.
Мытье головы тоже было нелегким делом. Волосы мыли прямо куском мыла. Самым мягким считалось «Детское». Мама придумала натирать его на терке в тазу и взбивать пену. Так волосы промывались гораздо лучше. Позже появился шампунь «Дегтярный», пахнущий соответственно.
Мыло покупалось в магазинах, которые назывались ТЖ. Для облегчения произношения между Т и Ж вставляли гласные. Получалось ТЭЖЭ. Расшифровывалось это вроде так: трест жиров. Прекрасное название для парфюмерного магазина. Кстати, домработницам было принято дарить на праздники духи, так что я хаживала с мамой в ТЭЖЭ на улице Горького, на углу проезда МХАТ (ныне Камергерского переулка). Кроме духов «Подарочные» и «Красная Москва», там продавалась рассыпная пудра «Рашель» в круглых коробочках, одеколоны «Красный мак» и «Кармен» и новинка, к которой относились с недоверием, — зубная паста «Мятная»; пока что все еще чистили зубы зубным порошком.
Среди этого трудного архаического быта домработницы еще как-то умудрялись воспитывать детей, оставленных на их попечение. И воспитывали прекрасно — в строгости и неукоснительном соблюдении режима дня.
Может быть, домработницы так привязывались к своим хозяевам, что у них не было собственной жизни? Замуж они не выходили. Так что этот симбиоз города и деревни оказывался на самом деле весьма печальным. Глубинными своими корнями он соприкасался с крепостным правом, с отношениями между господами и дворовыми. Конечно, тут же приходят на ум классические примеры; Арина Родионовна и няня-негритянка из «Унесенных ветром».
Сталин
Статуи вождей были трех видов. Ленин — серебряный с поднятой рукой, указывающий путь в светлое будущее. Ленин в детстве — кудрявый херувим в штанишках с напуском до колен, гипсовый, белый. Сталин — неизменно золотой, с трубкой.
В какой бы точке СССР вы ни находились, статуи были одинаковыми. Видимо, их изготавливали по одной раз и навсегда утвержденной болванке, а не заказывали разным скульпторам. Оно и понятно — облик богов нельзя менять, он обыденно-ритуален. Еще воздвигали памятники гигантские, на них шли мрамор, гранит, бронза. Но позы — неукоснительно те же.
Сталина в виде мальчика-подростка, но с усами — такая же болванка — я видела только один раз уже в 70-е годы в Грузии. Так изображали детей на старинных картинах — точная, только уменьшенная копия взрослых. Украшала эта статуя имение-музей Чавчавадзе, из семьи которых была Нина, жена Грибоедова. Меня несколько обескуражило, но, понятно, я не полезла с вопросами, что усатый мальчик-Сталин был частью скульптурной группы — он в компании с одним из Чавчавадзе, который, как вытекало из объяснений гида, скончался еще до рождения Джугашвили. Вероятно, такая аллегория.
А так нет, никогда, никакого маленького Сталина, только крошка-Ленин посреди цветочных клумб.
В детстве я любовалась Сталиным на картине «Утро нашей Родины» — там он в белом кителе, в профиль, на фоне необозримых пашен и линий электропередач. Кроме зрительного ряда был еще звуковой. Его имя звучало всегда и повсюду, кстати и некстати. Всё носило имя Сталина: города, главные улицы и площади, стадионы, заводы, школы и университеты, кондитерские фабрики и родильные дома. И еще песня застряла в моей голове с тех времен:
Сталин — наша слава боевая.Сталин — нашей юности полет.С песнями, борясь и побеждая,Наш народ за Сталиным идет.В семидесятилетие Сталина, 21 декабря 1949 года, над Москвой реял его гигантский портрет, поднятый на дирижабле, в скрещеньи голубых лучей прожекторов. Сам господь-бог смотрел на меня с черного ночного неба.
Трудящиеся всего мира прислали подарки Великому Вождю. Они были выставлены в Музее революции. Я помню только три подношения: великолепный убор индейского вождя из разноцветных перьев (какая ирония история — от вождя Вождю), рисовое зернышко, снабженное увеличительным стеклом — на нем был выгравирован Сталин и иероглифы его славящие. И еще один подарок, запомнившейся именно из-за своей жуткости — портрет Сталина, который вышила крестиком ногами безрукая советская инвалидка.
Мне кажется, это потрясающий символ эпохи, выражающий весь фанатизм поклонения перед Вождем, экстатитеческую истерическую религиозную любовь, несравнимую по силе ни с одной из мировых религий. Куда там Христу и Аллаху!
* * *Когда ни подойдешь к окну, всегда на противоположной стороне, на углу Казицкого переулка, одни и те же: совершенно одинаковые, в серых барашковых шапках-пирожках и фетровых ботах.
— Опять топтуны, — говорил папа.
И верно, стоят, переминаются от холода, топчутся.
Один такой топтун постоянно сидел в нашем подъезде, у входной двери.
Тогда, зимой 53-го, у нас часто играли в карты. Засиживались допоздна. Я любила смотреть на карточную игру и радовалась, когда приходили знакомые. Знала бы я, что люди так подавляли страх, стремились дожить до завтрашнего утра: аресты обычно происходили в третьем часу ночи. На бабушку, которая меня забирала к себе на два-три дня, я сердилась: не хотела идти, упрямилась, мне и дома было хорошо. Теперь понимаю — не хотели, чтобы при мне арестовали папу, за ним уже давно ходили топтуны. Или надеялись уберечь от детского дома. Хотя разве можно было оградить кого-нибудь, даже ребенка, от слепой воли бога-параноика. Невиновных не было, а я-то уж тем более с момента моего появления на свет — еще бы, «внучка врага народа».