Сталинский дом. Мемуары (СИ)
Когда мы с ней загорали на пляже, она много рассказывала о своей жизни в Париже, о трех сыновьях и многочисленных внуках. Она, смеясь, говорила, что даже не помнит, сколько их. Вика была в восторге, что смогла проверить столь неожиданным образом свои знания французского языка. Лиза даже взяла себе за правило говорить с ней только по-французски. А осенью она пригласила Вику в Париж, но ее не выпустили, партком института даже отказался давать ей характеристику — какие-такие поездки за границу к частным лицам?
По французским (или партийным) обычаям Лиза тотчас переходила с новыми знакомыми на «ты». Так она сразу стала называть Арбузова на «ты» и Алеша. Я не помню, чтобы кто-нибудь в Дубултах его так называл.
Лиза стала приезжать в Дубулты еще до начала строительства нового дома, вполне довольствовалась весьма скромными удобствами коттеджей. А уж в новом доме она всегда занимала номер 701 на седьмом этаже.
Она обязательно каждый год ездила в Старую Руссу — навестить мать. Лиза, смеясь, рассказывала мне, что та отказалась переехать к ней Париж, ибо, когда она однажды там была, ей не понравилось, что по улицам не гуляют, как в Старой Руссе, куры.
В тот год мне посчастливилось познакомиться с чудесным человеком — Эльвирой Затис, директором Латвийского литературного фонда. Произошло это при следующих обстоятельствах: ей срочно понадобился человек, хорошо знающий английский, русский и латышский, чтобы принять зарубежных писателей. Кто-то ей сказал, что в Доме творчества есть дама, отвечающая этим требованиям. Эльвира с присущей ей энергией тут же меня разыскала, попросила выступить в роли переводчика. Я с удовольствием согласилась. Выяснилась, что гостями Литфонда были венгры, но блестящие знатоки английского, так что трудностей не возникло.
Эльвира удивлялась, что я — латышка «московского разлива»: латышское произношение у меня безукоризненное. С тех пор, в память о моих переводческих доблестях, она мне обеспечивала две путевки в летнее время. Ей это было легко — латышские писатели не очень жаловали Дубулты. Им Литфонд сдавал аренду дачи в прекрасных местах. А для меня было крайне важно не зависеть от прихотей московского Литфонда.
В марте по приглашению директора Дома творчества я поехала в Дубулты на открытие нового корпуса. Даже в унылую мартовскую погоду дом сверкал. Номера были действительно очень хороши для работы и отдыха, всюду — звукоизоляция, двойные тамбуры. Девять этажей, два бесшумных лифта, холл на каждом этаже с телевизором и видом на море во всю стену. Богатая библиотека, кинозал, бар, две столовых — одна для писателей без детей, другая — для семейных. Дом этот был воистину интернациональный: его строили на деньги всесоюзного Литфонда, которые стекались от отчислений авторских и от членских взносов писателей всех республик.
Существовал в доме и еще один этаж — десятый, «потайной», в надстройке на крыше — зал со странным расположением окон только на одну сторону. Дело в том, что при рассмотрении проекта «в инстанциях» предъявили требование, чтобы здание не превышало определенной высоты, а из окон нельзя было бы рассмотреть некий военный объект.
Зачем вообще понадобилось такое помещение?
К тому времени горком партии Юрмалы (Взморья) возглавил некий Руднев, назначенный из Москвы. Он стал активно улучшать облик курорта, строить дороги, приводить в порядок «здравницы». Она даже открыл на берегу залива в Булдури первое варьете «Юрас перле» («Морская жемчужина»), куда стали валом валить отдыхающие. Руднев хорошо усвоил значение благосклонного отношения начальства, отдыхающего в Юрмале, а также известных актеров и литераторов. Он устраивал для них многочисленные приемы, закрывая для простого люда на это время лучшие рестораны. Писатели тоже включились в эту нехитрую систему. В Доме стали появляться именитые гости из Москвы. Для этой цели и нужна была надстройка — для устройства банкетов в честь особо важных персон. Обслуживать банкеты назначили особо проверенную официантку Женю. Она доставляла в банкетный зал закуски и напитки. Лифт работал только до девятого этажа, и дальше Жена волокла по лестнице, укрытой за лифтом, тяжеленные корзины. В обычное время лесенка была заперта — висел тяжеленный замок.
В самом Доме тоже незаметно установился определенный «табель о рангах». Нижние этажи, по шестой, были отведены для литераторов из республик. Седьмой — для зарубежных гостей и особо именитых писателей. Верхние два этажа — для секретарей Союза писателей — всесоюзного и республиканских. Обитатели нижних этажей косились на верхних. Считали, что и они вправе «жить наверху».
В столовой тоже кипели страсти. Секретарей сажали у окна, и они сами могли себе выбирать соседей по столу. Было любопытно наблюдать за поведением едоков. Когда в дверях раздаточной появлялась официантка с тележкой, на которой были расставлены тарелки с едой, все головы поворачивались в ее сторону. Обитатели Дома ревниво следили, кому достается крылышко, кому ножка, кому грудка. Это было вызвано кажущимся или реальным неравенством, ощущением несправедливого к себе отношения. В десять вечера полагался еще кефир. С каким азартом писатели, прервав на полуслове беседу, неслись в столовую, чтобы получить причитающийся стакан! Думаю, у себя дома они кефир и в рот не брали. А тут «полагается», значит, надо непременно воспользоваться своим правом!
Александр Галич не относился к любителям Рижского взморья. Я встретила его там лишь однажды. Поселили его в коттедже — видно, он еще не дотянул в табели о рангах до права жить в большом доме. Обо мне с Викой и говорить нечего — мы были бесконечно благодарны Эльвире Затис за комнату в деревянном домике.
В Москве Галичи жили в писательском кооперативе у метро Аэропорт, в одном подъезде с Ласкиными — этажом ниже. Я с ними часто виделась то у Ласкиных, то у них. Жена Саши, Нюша, была изысканно красивая, острая на язык «светская дама». У нее была великолепная фигура, а из-за ее невероятной худобы ее прозвали «фанера милосская». Борис Ласкин и Саша очень дружили и часто по-соседски забегали друг к другу. Впервые я услышала пение Саши у Ласкиных. Признаться, я не слишком интересовалась этим жанром. Лишь позднее такое пение обрело некий диссидентский оттенок, что принесло Саше огромнейшую популярность.
В то лето мы подружили еще сильнее. Поездки в Ригу на машине стали частыми. В Москве в то время было трудно найти что-либо подходящее из одежды, только за очень большие деньги у актрисуль из разных ансамблей, ездивших на гастроли за границу. А в Риге появилось много комиссионных магазинов, куда жители сдавали на продажу одежду. Они получали посылки от родственников, которым удалось эмигрировать в конце войны в США, Канаду. Австралию и другие страны. В такие поездки в комиссионные всегда находилось много желающих. Самыми частыми были Боря Ласкин и Галич. Они очаровывали рижских продавщиц и те выкладывали перед ними самое лучшее. Саша был увлечен одной из продавщиц по имени Скайдрите. Он просил меня высадить его у магазина, где она работала, и заехать за ним не раньше, чем через час. Уж не знаю, как бы развивался этот роман дальше. Саша ценил мое молчание и сочувствие его привязанности.
В дождливую погоду по вечерам мы собирались у Галичей в комнате, и он тихо напевал под гитару.
Приглядываясь к Саше поближе, я стала замечать у него странные смены настроения и поведения. Он мог как-то странно меняться прямо на глазах. Однажды поздно вечером Нюша прибежала ко мне и попросила срочно вызвать врача: Саше плохо. Сердце. В большом доме был медпункт и на этот раз дежурила ночью моя добрая знакомая латышка, опытный врач.
Саша лежал на спине на кровати в полной прострации. Не отвечал на ее вопросы. Врач измерила давление, прослушала сердце и, ничего не назначив, вышла. Я удивленно пошла за ней. «Что с ним?» — нарушила я молчание. Та недоуменно посмотрела на меня. «Типичное наркотическое опьянение». Я остолбенела. Мне никогда не приходилось слышать о таком. Тем более я не могла вообразить ничего подобного в отношении Саши. Случилось ли это с Сашей впервые? Врач сказала, что, судя по всему, нет. И все-таки к такому диагнозу я отнеслась скептически.