Пленительная страсть

— Как собака, мефрау, — недоверчиво пробормотала фрау Хольц, — эта ведьма хочет, чтобы вы вели себя как собака!
— Однако у животных нет таких проблем при родах, как у людей. Я попробую следовать ее советам. Ведь в отношении ходьбы во время схваток она оказалась права. Фрау Хольц, дорогая, если вы увидите, что я собираюсь кричать, зажмите мне рот рукой. Пожалуйста! Я не хочу, чтобы Цезарь узнал о происходящем здесь. Обещайте мне как женщина женщине! — она задыхалась от нахлынувшей боли и снова ухватилась за жгут.
Сирена лежала хватая ртом воздух и стараясь послушно следовать указаниям Цуны Мууб. Но беспорядочные мысли клубились в голове молодой женщины. Что будет, если она умрет? Что тогда станет с ребенком? А если ребенок умрет? Как сможет она жить на свете после этого? Что ей тогда останется? Как жить без любви к ребенку Ригана? В чем тогда будет заключаться смысл ее жизни?
Негромкий стон сорвался с губ Сирены, и ее расширившиеся от боли, испуганные глаза отыскали экономку.
— Помните ваше обещание, фрау Хольц. Хотя мне кажется, что худшее время уже позади, — проговорила она, ухватившись обеими руками за жгут и приподнимая свое тело. Зубы ее были сжаты, волосы взмокли и слиплись, и вся она блестела от пота. — Боже, помоги мне! — простонала молодая женщина.
Цуна Мууб взялась за ночную рубашку роженицы, намереваясь обнажить ее живот.
— Не трогай ее своими грязными лапами! — грубо выкрикнула фрау Хольц, оттолкнув негритянку от своей хозяйки.
Не понимая, повитуха вновь потянулась руками к Сирене, и опять немка решительно оттолкнула ее.
Потеряв терпение и испытывая беспокойство и страх за мефрау, экономка властно подтолкнула недоумевающую африканскую старуху к умывальнику, сделав ей знак вымыть руки.
Цуна Мууб неохотно согласилась, сообразив, что иначе не успокоит эту требовательную нервную тетку и не сможет приступить к выполнению своих обязанностей. Экономка вручила негритянке кусок душистого мыла, и той так понравилось это ароматное чудо, что она мыла и мыла, мыла и мыла свои черные и корявые как грабли руки. Казалось, повитуха так увлеклась, что забыла обо всем на свете и явно не собиралась заканчивать эту так понравившуюся ей процедуру, предоставляя ребенку возможность родиться самому. В отчаянии фрау Хольц, вытаращив глаза, наблюдала, как Цуна Мууб мылит тощие черные руки, не переставая при этом поминутно нюхать то кусок душистого мыла, то свои крючковатые пальцы.
Наконец старая негритянка сделала знак фрау Хольц принести из кухни горячей воды. Не без опаски экономка оставила Сирену одну с этой ненормальной, с этой каргой, с этой бестолковой головешкой, тоскливо понимая, что больше сходить за водой некому.
Когда она вернулась в комнату, неся перед собой тяжелый котел с горячей водой, Цуна Мууб важно и торжественно расхаживала из угла в угол, тряся своими дикарскими амулетами и монотонно что-то напевая себе под нос. А бедная роженица тем временем продолжала приподниматься на постели при помощи жгута, закатив от боли глаза.
Внезапно старая негритянка прекратила свои монотонные завывания, бросилась к Сирене, забрала у нее жгут, показывая жестами, что та должна тужиться. Но рожающая женщина не нуждалась ни в чьих подсказках: ее учителем стала сама природа. Низ ее живота пронзила сильная боль, и тело роженицы инстинктивно отвечало на этот призыв природы.
Сирена до боли прикусила свой язык. Боже праведный, когда же все наконец закончится? Сможет ли она когда-нибудь разжать свои руки?! И вдруг она с блаженством ощутила, что боль покинула ее тело. И тут же послышался счастливый смех фрау Хольц, которая подняла вверх крошечное красное тельце ребенка, издающего громкий, торжествующий крик, извещавший всех о появлении на свет нового человека.
— Мефрау, мальчик! Светловолосый мальчик!
Со слабой улыбкой на лице измученная мать наблюдала, как старая экономка купала ее сына, касаясь его беспомощного тельца подрагивающими от любви и нежности руками.
Последней мыслью Сирены перед тем как поддаться власти навалившегося на нее сна было то, что у Калеба теперь есть брат.
 
  ГЛАВА 34  
Цезарь вытер салфеткой рот и, откинувшись на спинку плетеного кресла, обвел самодовольным взглядом свою роскошно обставленную столовую. Это была просторная комната с высокими панелями из бамбука и лепным потолком. Пол был устлан кирпично-красным ковром с персидскими узорами. Стены были увешаны картинами в золоченых рамах, на которых были изображены всевозможные лакомства и яства, какие только можно пожелать для пиров. Высокие окна, пропускавшие внутрь столовой мягкий абрикосовый свет, были украшены причудливо разрисованными китайскими драпировками тончайшей работы. На полках шкафов красовались голубые вазы из китайского фарфора, а посредине столовой стоял большой стол из красного дерева, за которым и восседал в данный момент сеньор Альварес. Это все принадлежало ему одному. Но если Сирена пожелает, то все, чем владеет он, будет принадлежать им обоим. Взгляд испанца упал на тарелку, которая стояла перед ним, играя огненными бликами под прикосновениями солнечных лучей, — и легкая самодовольная усмешка затеплилась в уголках его губ. Золотые тарелки! Много лет он мечтал о том, что у него будет когда-нибудь посуда из чистого золота. Недолго осталось ждать того дня, когда эта столовая наполнится купцами из разных стран, которые, разделяя с ним трапезу, будут восхищаться его богатством, а после станут рассказывать легенды о «королевстве» сеньора Альвареса, владеющего огромными плантациями мускатного ореха. И придет час, когда его, дона Цезаря Альвареса, провозгласят главой, вождем, правителем — кем еще? — всего Африканского побережья. А его величественная, статная супруга, прекрасная Сирена, восседающая рядом с ним, будет главным украшением его «королевства». Никто не сможет противостоять власти и авторитету человека, сумевшего покорить, подчинить, сделать своей такую женщину! Он станет верховным правителем! Не за горами тот час, когда повсюду будут прославлять имя дона Цезаря Альвареса, когда одно лишь упоминание этого имени повергнет любого и каждого в благоговейный трепет. Совсем недолго осталось ждать того часа. Ведь некоторым мускатным деревцам уже по четыре года. Еще несколько лет — и он станет всемогущим, он сможет уверенно контролировать всю мировую торговлю мускатом.
Размечтавшись и вжившись в тот образ, который так живо воссоздало его услужливое воображение, Цезарь неторопливо сложил салфетку аккуратным треугольником, торжественно осушил бокал вина и, поставив его на середину золотого блюда, поднялся, гордо приосанившись.
Он больше не мог тянуть время. Пора было увидеть прибавление семейства. Вот уже несколько дней, как наследник родился, а Цезарь еще не видел его. Терпеливо ожидая, пока Сирена окрепнет, он не позволял себе расспрашивать, как выглядит ребенок. Зачем? Он и так был уверен, что ребенок от него, что у малыша темные волосы и смуглая кожа. Однако перед самим собой он мог признаться, что безразличие его было напускным: на самом деле Альварес задыхался от нетерпения увидеть малыша. Он должен был окончательно утвердиться в своих предположениях, а значит, в своем отцовстве.
Цезарь с важным видом придвинул к столу плетеное кресло с высокой спинкой, поправил белоснежную кружевную скатерть и какое-то время еще помедлил, остановив взгляд на пышном букете цветов, украшавшем длинный стол. Наконец он решительно направился к выходу неторопливой походкой уверенного в себе человека.
Дверь в комнату Сирены была слегка приоткрыта.
Цезарь остановился, прислушиваясь, прежде чем постучать. И в этот момент проходившая по комнате фрау Хольц заметила в дверях его силуэт и быстро направилась в его сторону.
— Что вам угодно, сеньор?
— Я желаю взглянуть на своего наследника. Будьте так добры, разрешите мне войти.
— Мефрау сейчас отдыхает, сеньор.
— Я желаю увидеть не сеньору, а ребенка. И в будущем попрошу вас называть ее сеньорой, а не мефрау, ибо это несуразное голландское слово оскорбляет мой слух.