Тени над Гудзоном
— Вот как? Ну а я хотел с тобой увидеться. Я обязательно должен был взглянуть на тебя… Мы ведь старые знакомые…
И Яша Котик шмыгнул носом наподобие уличного мальчишки. Это никак не вязалось с его седыми волосами.
Неожиданно появился Станислав Лурье. Вышел из спальни и тут же оказался у входной двери. Он сказал по-польски:
— Кто это? Чего ему надо?
— Тут еще mówia po polsku! [209] — как будто обрадовался Яша Котик. — Я только что приехал из Польши, но по-польски мне как-то не говорится… Польский язык у меня мешается с русским.
— Чего вы хотите? Кого вы ищете? — заговорил с ним по-еврейски Станислав Лурье.
— О, я ищу… вчерашний день… Ваша жена была когда-то моей женой… Я хотел спросить, как у нее дела… Это всё… Не надо ревновать…
— Вы Яша Котик?
— А кто же Яша Котик, вы, что ли?
— Что вы стоите в дверях? Входите. Я не одет, потому что по ночам я не могу спать и вот пытаюсь спать днем… Ваша жена уже скорее ваша, чем моя — съезжает от меня. У нее уже есть третий. Или, может быть, он пятый? Входите, входите. Она всегда говорила о вас. Она вас не забыла.
— Правда, Лурье, эти разговоры ни к чему, — сказала Анна по-английски.
— Какая разница? Входите. Сюда. Видите, она пакует вещи. Я вас не обманул. А откуда вы приехали, если позволительно спросить? Присаживайтесь.
— Я приехал со всего мира. Все страны сговорились превратить Яшу Котика в пепел, а Яша Котик решил для себя, что он хочет жить… Зачем Яше Котику жить? Вот чтобы посмотреть на Анну и на вас тоже. На том свете тоже присматривают за Яшей Котиком. Там его хотят угробить. А к чему такая спешка? В Голливуде слышали обо мне и хотят заиметь меня там в качестве звезды. Я сыграл в России в одном фильме, и его привезли в Америку. Я в России торговал мылом на черном рынке, а здесь обо мне писали рецензии. У меня тут есть кузина, и она вырезала и собирала все эти рецензии. В Америке Яша Котик тоже важный человек. Вы курите?
— Извините меня, но я должна пока уложить свои вещи, — сказала Анна, испуганно и смущенно глядя на двух мужчин.
— Ну и укладывай, — ответил ей Станислав Лурье. — А вы присаживайтесь, вот сюда, — сказал он Яше Котику, указывая на стул. — Если у вас еще сохранилось чувство юмора, то это хорошо. А где вы побывали в России?
— А где я не побывал? Я изъездил все сталинское государство вдоль и поперек. В тюрьме я тоже сидел, но не за политику, а за торговлю на черном рынке. Там всем приходится торговать на черном рынке. Я разъезжал с труппой, и в «Правде» писали про меня статьи. Но еды не хватало, и как только я приезжал в какой-нибудь город, то сразу же отправлялся что-нибудь продать. Тут расклеивали афиши с моими портретами, а там я, знаменитый артист, стоял с протянутой рукой и продавал кусок мыла, или майку, или что угодно другое, что подвернется. У меня была там баба, но она ушла с другим. Она оставила у меня свою ночную рубашку, и я сразу же пошел на рынок, чтобы ее продать. Стою я, а тут она идет со своим новым любовником. Показываю я ей ночную рубашку и говорю: «Купите, гражданочка, красивое бальное платье». Вот это социалистическое отечество. Приезжаю я в один город с моей труппой, а ночевать негде. Лежим мы все ночью на сцене, а укрываемся декорациями. Приходилось мне и ночевать на улице зимой. Во время войны была нехватка во всем. Только вшей было больше, чем предусматривалось пятилетним планом…
Анна закусила губу.
— Говоришь, как по писаному!
— Я говорю правду, а правда смешна. Поэтому я комедиант. А что между вами произошло? Почему она пакует свои шмотки?
Станислав Лурье поморщился:
— Каждую пару лет она меняет мужей. Это у нее такой принцип.
— Прошу вас обоих, не разговаривайте обо мне. Если хотите поговорить обо мне, то я лучше уйду. Вещи заберу в другой раз.
— А что я говорю? Упаковывай, что можешь, потому что тут все разворуют. Я за это не несу ответственности.
— Здесь тоже воруют? — спросил Яша Котик. — У нас воруют все. Все воруют, кроме товарища Сталина, потому что он — бог, а богу незачем воровать. Он может просто взять, что захочет. В России я был и торговцем тоже и вел бухгалтерию. У нас все надо записывать. Но на чем записывать, если нет бумаги? Я вел бухгалтерию на стихах Маяковского. Он писал короткими строками, и остаются широкие пустые поля. Мне приходилось немножко воровать, иначе я бы сдох от голода. Я потом вырезал пару страничек и выбросил. Контролер приходит проверять мои счета, а он как раз знал стихи Маяковского наизусть. «Эй, гражданин, — говорит он, — что-то тут не сходится в твоей бухгалтерии». Тогда я решил вести бухгалтерию на стихах Демьяна Бедного…
— Ты лжешь, — вмешалась Анна.
— Никакой лжи. Зачем врать, когда тамошняя жизнь каждый день подкидывает тебе такие вещи, каких не придумает никакой лжец? Вот я приведу вам пример. У меня там был друг, еврейский писатель. В России я сблизился с еврейскими писателями. Он не умел писать, ну это не беда. Все, что требуется, это восхвалять Сталина. Один раз мы разговаривали, и он сказал: «Ой, как мне тут все надоело! Я бы полжизни отдал, лишь бы уехать отсюда…» Как только он это сказал, я подумал: «Ага, мне придется пойти в НКВД. Если я на него не донесу, он может на меня донести, что я слышал контрреволюционные разговоры и промолчал». Никогда нельзя знать. Может быть, он меня провоцирует? Посмотрел я на него с таким выражением — мол, ну и что это тебе дало? Пожимаем мы друг другу руки и сразу же оба идем в НКВД. Подхожу я к двери и вижу, что мой болтун уже здесь. Он шел по другой улице. Прождали мы там полдня, а потом донесли друг на друга и пошли домой вместе…
— Как же это получилось, что его отпустили домой?
— Это значит, что он меня испытывал… Раз он пришел и все рассказал, то, значит, все в порядке…
Станислав Лурье почесал лоб:
— Да, очень милая страна. Но если вы едете в Голливуд, то я вам советую не рассказывать там всех этих историй. Весь Голливуд красный. Писатели тут тоже на три четверти красные. Тут, если вы скажете дурное слово о стране Сталина, на вас устроят бойкот.
— И здесь тоже?
— И здесь тоже.
— Хорошо, что вы мне это сказали. Ну так я поверну дышло. Я им скажу, что рабочие там ходят в золоте. Это действительно, как говаривала моя бабушка, «мир лжи»… На том свете тоже, наверное, придется врать.
— Что там на том свете, это мы увидим, — ответил Станислав Лурье.
— Я уже был на том свете, — сказал Яша Котик Станиславу Лурье и одновременно никому. — Во время войны я заболел сыпным тифом. У меня была температура сорок три градуса. Потом она резко упала до тридцати четырех. Я лежал в летаргии. В больнице не хватало кроватей, и меня положили в коридоре на соломе. Медсестры переступали через нас. Думали, что я уже умер, и санитары хотели унести меня в мертвецкую, но я вдруг открыл глаза. И что я увидел? Пару женских панталон. Вот так я вернулся с того света на этот… Ну а ты, Анна, зачем занимаешься ерундой? Раз уж ты вышла замуж за порядочного человека и у тебя такая шикарная квартира в Нью-Йорке, зачем ты снова пакуешь свои вещи? В России, когда люди расходятся, они остаются жить в той же самой квартире. Она берет себе другого мужа, а он себе — другую жену. Обе жены приходят поздно вечером с работы и обе возятся с кастрюлями на одной кухне: моя кастрюля, твоя кастрюля, мой муж, твой муж… Я это говорю в том смысле, мол, куда ты идешь со своими пожитками?
— Она идет к мужу, торгующему акциями на Уолл-стрит, — ответил Станислав Лурье, — она стала американкой. Здесь существует одна любовь: любовь к доллару.
Анна хотела ответить, но Яша Котик ее перебил:
— Уолл-стрит, говорите? Я представлял себе это совсем иначе. В России говорят, что все беды происходят оттуда. Когда у женщины происходит выкидыш, виноват Уолл-стрит. А тут я вижу узкую улочку, как в римском гетто. Не больше. От подвалов и до чердаков эта улочка набита деньгами. На корабле я плыл вместе с одним евреем из Нью-Рошели. Это такой городок неподалеку от Нью-Йорка. Он принялся мне излагать свою биографию: у него есть сын и дочь. Сыном он доволен, а дочерью недоволен. «Почему, — спрашиваю я, — вы недовольны своей дочерью?» — «Потому что она вышла замуж за rabbi», [210] — отвечает он. Я ему говорю: «Ну, значит, вам обеспечено место в раю, а еще вам дадут хвост Левиафана». [211] — «Это хорошо для Европы, но не для Америки», — говорит он мне и добавляет, что он mason. [212] Я ему говорю: «Что такое mason?» А он мне говорит: «Вы не знаете, что такое mason? Masons таскали камни при строительстве Храма». А я ему говорю: «Ну и для какого храма вы таскаете камни?» А он отвечает: «Вы еще совсем зеленый. Это хорошо для бизнеса. Вот, — говорит он, — я потратил пятьдесят тысяч долларов на страховку для моей жены. И зачем мне это надо? Она старая кляча, но мне это надо для бизнеса…»