Тени над Гудзоном
— А почему не может быть монастырь для монаха с монашкой?
— Да, конечно, все может быть.
Лаконичные ответы Эстер показались Грейну подозрительными. Обычно Эстер произносила длинные монологи. То, что сейчас произошло между ними, потрясло их самих. Все это было сплошным клубком странностей: побег с Эстер в самую последнюю минуту, их приезд в Нью-Гэмпшир и вселение в эту полуразвалюху, расположенную вдалеке от людей безо всякой связи с внешним миром. В книгах Грейн когда-то читал о подобных случаях: про парочки, которые поселились на Аляске, в джунглях Южной Америки или в лесах Британской Колумбии, но это всё были иноверцы, а не евреи. Это были люди, которые любили охоту, рыбную ловлю, которые унаследовали от своих дедов и прадедов дух пионеров-первопроходцев. Еврейские бизнесмены не оставляют своих жен и своего бизнеса, чтобы уехать с какой-нибудь женщиной в джунгли. Поэтому для Грейна и для Эстер эта запущенная ферма в штате Мэн — все равно что какая-нибудь хижина в глухих дебрях Бразилии.
Ясно одно: он не сможет сидеть, ничего не делая. Ему придется здесь работать. Работа является единственным оправданием для жизни такого рода. Но что ему делать? Стать фермером? Найти себе какое-нибудь хобби? Или взяться, наконец, за книгу, которую он когда-то хотел написать? Нет, от написания книги он сейчас дальше, чем когда-либо был. Ему нечего сказать роду человеческому. То, что он делает, — это насквозь личное дело. Никто ничему не может у него научиться. Фактически каждый философ создавал свою философию только для самого себя. Принцип индивидуальности так силен, что сумма идей, подходящая одному человеку, не подходит никому другому. Философия Ницше была создана только для самого Ницше, философия Шопенгауэра — только для самою Шопенгауэра, а философия Спинозы — только для самого Спинозы. Когда одна и та же мысль приходит в голову двум разным людям, она превращается в две разные мысли. Как это сформулировал Лейбниц? В монадах нет окон. Как они могут заглянуть друг в друга? Настоящее знание есть только у Бога. То, что Лейбниц называет монадой всех монад…
Настала ночь. Эстер зажгла свечу и начала хлопотать по хозяйству. Надо было приготовить ужин. В спальне были подушка, одеяло и старые пожелтевшие покрывала. Надо было вымести пыль, проветрить комнаты, обеспечить хотя бы минимум, необходимый для существования двух человек. Каким тусклым казалось пятно света от свечи в этих старых комнатах! Трудно поверить, что это когда-то считалось обычным освещением. В свете маленькой свечки все выглядело мистическим, бессильным, погруженным в какую-то древнюю задумчивость. Тень Эстер падала на стены, на потолок. Трещал сверчок, не полевой, а домашний, который когда-то трещал из-за печки. Грейн сидел и прислушивался к тишине внутри себя. В нем рождались мысли без слов. Этот вечер каким-то загадочным образом связывался с теми вечерами, когда он был еще ребенком и жил с родителями в Варшаве, на улице Смоча. Сверчок пел сейчас ту же самую песенку, которую он пел тогда — щемящее повторение чего-то, чего нельзя ни высказать, ни даже мысленно сформулировать, а можно только слушать. А итог того, что слышишь, таков: есть все — и Бог, и провидение, и кара за грехи, и вознаграждение за добрые деяния, и смерть, и воскресение, и переселение душ, и духи. И превыше всего — Божественная вечность. Грейну показалось, что сверчок говорит ему без слов: «Не грусти так. Здесь есть место и для таких, как ты… Ты — часть плана, ты — часть истории космоса… Есть око, которое смотрит на тебя и видит все обстоятельства, в которых ты оказался, всю твою печаль, всю твою путаницу…» Грейн вспомнил о вечерней молитве, о том, что надо прочитать перед сном «Слушай, Израиль». Ему захотелось помолиться, и он зашептал молитву за Лею…
Глава двадцать шестая
1
На исходе Судного дня Яша Котик поднялся на сцену с ощущением, что делает это в последний раз. Он дал себе клятву, что, если и на этот раз публика не засмеется, он больше не будет выступать в театре. Но публика смеялась, как всегда. Днем он уже нашел те деньги и чеки, которые засунул в ящик комода. Бог, похоже, еще не собирался ликвидировать Яшу Котика. Он только предупредил его… Анна находилась в театре. Она все ему простила: и то, что он напился, и то, что оскорбил немецкую жену Соломона Марголина. Яша Котик и Анна договорились сразу же с утра подъехать в Сити-холл и получить документы для регистрации брака. Анна только решила держать это втайне от отца как можно дольше, потому что такая новость может вызвать у него новый сердечный приступ. Яша Котик выгнал Юстину Кон. Вместо того чтобы идти к себе «домой», на квартиру, которую Грейн снял для нее на Пятой авеню у Бродских, Анна пошла после концерта вместе с Яшей Котиком на свою бывшую квартиру на Лексингтон-авеню. Анна позаботилась о том, чтобы после «парти» квартиру прибрали. Не осталось ничего, кроме стола, на котором стояли полупустые бутылки с водкой и ликером, а также груды нераскрытых пакетиков — подарков от гостей. Две негритянки убирали квартиру целый день, но тут и там еще оставались кучки пепла. Кто-то прожег дыру в обивке дивана. У Яши Котика появились за одни-единственные сутки синие мешки под глазами, морщины вокруг рта углубились. Но Анна уже заранее запланировала для него отпуск и отдых. Станислав Лурье мертв. Грейн тоже все равно что умер. У папы есть жена, которая должна со дня на день родить. Яша Котик теперь ее единственное достояние.
Анна решила для себя не вступать с Яшей Котиком в сексуальные отношения, пока они не поженятся, но ей было лень ехать домой посреди ночи. Да и какая, в конце концов, разница? Он когда-то был ее мужем. Она разделась и легла в собственную постель, в которой она спала, когда была мадам Лурье. На второй кровати, рядом, лежал Яша Котик. Он был слишком усталым и слишком измотанным, чтобы прийти к ней. Они выключили ночники и остались каждый на своей кровати, как престарелые супруги. Яша Котик что-то пробормотал и сразу же заснул. Он сопел иначе, чем все другие люди. Яша всхрапнул особенно громко, а потом надолго затих. Потом снова громко всхрапнул и снова затих… Анне показалось, что он бодрствует и прислушивается к себе и к ней. Она накрылась одеялом. Ее охватило какое-то незнакомое равнодушие. Она больше ничего не боялась. Раскаяние? Пусть Грейн раскаивается. Даже возможность того, что у папы может снова случиться сердечный приступ и он может умереть, теперь казалась ей не такой страшной. Он ведь уже не молодой человек. Он свое уже прожил. И что она, Анна, может с этим поделать? Она не контролирует даже происходящее с ней самой. Есть, наверное, такие силы, которые играют с человеком и дурачат его…
Анна заснула, и ей приснился Станислав Лурье. Он пришел из какого-то узкого переулка в меховой шапке и огромных калошах. Лицо его было желтым, а у ушей свисало какое-то подобие соломенных пейсов. «Что это? — удивлялась Анна. — Он что, стал на том свете религиозным?» Он приблизился к ней и сказал: «Поздравляю!..» И при этом рассмеялся, показав беззубый рот, полный гнили. При этом изо рта так и садануло потусторонней вонью…
Этот запах еще какое-то время оставался в ее ноздрях. «Но это же только сон и больше ничего, — утешала она себя. — На том свете не носят соломенных пейсов и не поздравляют собственных вдов». Анна лежала укрытая одеялом, но ей было холодно. Она прислушалась к дыханию Яши Котика, но ничего не расслышала. «Может быть, он неожиданно умер?» — подумала она. И тут же сообразила, что все ее мысли крутятся вокруг смерти. Но почему? Она ведь еще молодая женщина. Анна мысленно заговорила с Грейном, словно была уверена, что ее мысли при помощи телепатии достигнут его. «Ну, теперь ты наконец счастлив? — спросила она его. — Теперь, когда у тебя есть Эстер? А почему ты ее тогда бросил, если так любишь? Что ты делаешь сейчас? Спишь? Бодрствуешь? Знай, у меня нет к тебе никаких претензий. Ты запутал мою жизнь, но она и так была запутана. Я даже не раскаиваюсь. Даже о том, что я делала с Чезаре, я не сожалею. Я совсем не сожалею и ни на что не рассчитываю. Все, чего я хочу, это чуть-чуть покоя».