Сны Персефоны (СИ)

— Так может быть, царь мой, ты объяснишь мне, что происходит на самом деле?
— Да, но не здесь, — сказал он и, шагнув к ней, наконец обнял за талию и притянул к себе: — Всё объясню, — и, подхватывая её, охнувшую, на руки, рявкнул: — Быстро привести всё в порядок. Танатос, отвечаешь лично!
Лишь Дионис, удобно устроившись на коленях молодой вакханки и демонстрируя всем своим видом, что ничего не собирается делать, грустно произнёс:
— Ну вот! А как славно всё начиналось. Аид, я же говорил тебе: давай нашлём на неё безумие.
Аид хмыкнул:
— Только безумной Весны мне не хватало, — и унёс свою царицу в комнату над виварием. Ту, где она чуть не метнула шипастые лозы в Загрея.
Тот уже ждал их здесь.
Аид бережно поставил её на пол и сказал почти строго:
— Сядь.
Персефона опустилась на самый краешек стула.
Аид сложил руки на груди и проговорил:
— То, что ты видела, было тактической подготовкой.
— К чему? — возмущение ещё не покинуло её, так же как и обида с разочарованием. — К грандиозной попойке?
— К её возможности, — сказал Аид. — Воин никогда не знает, что его ждёт, и какое оружие пустит в ход враг. Этим оружием вполне может стать вино.
— Не может стать, — вклинился в разговор Тот, — а часто становится. Недаром же говорят: что у трезвого на уме, то у пьяного на языке. Напоить противника — прекрасный способ выведать у него всё секреты, усыпить бдительность.
Аид кивнул:
— Каждое слово — правда. И потом — ты слышала Диониса — вино способно сделать безумным даже бога. Этому надо уметь противиться.
Персефона вдруг обмякла: стратеги и тактики не удосужились посвятить в свои игры её!
«Ты уже достаточно взрослая, чтобы принять», — всплыли в голове слова мужа, сказанные перед тем, как она в первый раз оказалась в этой комнате.
Сейчас он тоже посчитал её достаточно взрослой, чтобы понять и принять? Или — наоборот — слишком юной и глупой, чтобы посвятить в свой план? Или… она для него лишь подопытный кролик? Часть стратегии.
Стало вдруг невыносимо холодно и больно.
Тот предупредительно ретировался, а Аид — тут же кинулся к ней, обнял, спрятал лицо в волосах, лихорадочно шепча:
— Я идиот. Мне не следовало так поступать с тобой.
— Не следовало, — грустно произнесла она, ей сейчас не хотелось ни его поцелуев — таких виноватых, особенно — ни его объятий, ни объяснений.
Горький привкус предательства почему-то оседал на губах, когда их касались губы Аида. Приторно-сладко-горький аромат лжи.
Она вдруг поняла, что совершенно не знает его. Не знает, на что он способен. Кто он на самом деле? Она всегда распахивалась для него — до конца, до всех тайников души.
А он?
— Аид, оставь меня сейчас.
Он кивнул, поднялся и сказал:
— Хорошо, но только отнесу в спальню.
Она вскинула на него почти умоляющий взгляд, но Аид поспешил торопливо заверить:
— Нет, Весна моя, в спальню — лишь для того, чтобы ты могла прилечь и отдохнуть. Я не коснусь тебя, не волнуйся.
Она не волновалась: она не хотела, чтобы он касался её даже, когда нёс.
— Я сама… ладно?
Он судорожно сглотнул и кивнул.
Персефона прикрыла глаза, а когда открыла их вновь — то очутилась уже в своей спальне.
Здесь можно было броситься на кровать и разрыдаться.
Наутро, бродя по своему царству, которое снова приобрело привычный вид, Персефона не встречала ни мужа, ни сына. Они, должно быть, чувствовали себя виноватыми и старались не попадаться ей на глаза.
Зато под одним из белых тополей, что росли на берегу Озера Памяти, обнаружился Дионис. Грустный и подозрительно трезвый.
Она присела рядом и злорадно хмыкнула:
— Вино закончилось.
— Нет, — мотнул головой самый странный из олимпийцев, — желание пить.
— Да неужели? И почему же?
 
— Пора мне, царица. Задержался я здесь. Вот только заберу мать и уйду.
Ах да, Семела. Персефона помнила эту историю страшной мести Геры. Ведь Семела была простой смертной. Как и другие, она не могла видеть истинный лик бога. Но Гера, прознав об очередной интрижке Зевса, явилась к его новой пассии под видом её кормилицы и убедила Семелу, что она должна потребовать от Зевса доказательства его божественности — а именно явится во всём своём божественном величие. И то ли Семела была убедительной, то ли Зевс оказался слишком тщеславен. В общем, явится-то он явился, а вот возлюбленная богоявления не пережила. Рассыпалась в прах у его ног, только и остался лежать на земле несчастный младенец Дионис.
Примерно так. Во всяком случае, если верить аэдам. Если допустить, что они сочиняли историю на трезвую голову. А вот в это верилось мало. Да и глаза Диониса — странные, винно-лиловые, — будто смеялись над такой версией.
Но кем бы на самом деле не была Семела, сейчас она прибывала в Элизиуме. Отправляя её туда, Аид так и сказал: «Она уже достаточно настрадалась при жизни».
— Ты ведь знаешь закон, — сказала Персефона, — никто не может уйти из Подземного царства.
Дионис посмотрел на неё лукаво и прыснул в кулак:
— Ой, да ладно. Мне список показать, кто от вас ушёл целым и сравнительно невредимым: Тесей, Орфей, Геракл… Мне продолжать?
Персефона вскинула руку: довольно! Он прав! Этот безумный и вечно пьяный бог прав! Последнее время в Подземный мир шастают все, кому не лень. И возвращаются! Может быть они с Аидом слишком милосердны и снисходительны?
Дионис покачал головой:
— Это ты — слишком милосердна и снисходительна, о, Несущая разрушения.
Персефона вздрогнула — нечасто называли её так. Это имя пугало.
— Да-да, — продолжал, между тем Дионис, — так и есть: всё решаешь ты, Аид только подстраивается под тебя
— Ты говоришь так, — возмутилась она, гордо вскидывая голову, — словно не Аид здесь Владыка.
Дионис посмотрел на неё так, словно заглядывал в самые потаённые уголки души. Персефоне даже стало страшно: на юном прекрасном лице Бога виноделия грустно поблёскивали тысячелетние глаза.
— Значит, он не сказал тебе?
Персефона не поняла о чём речь, но от слов Диониса стало неуютно.
— Не сказал что?
— Кто ты есть на самом деле…
— Ты не заставишь меня усомниться в муже! — Персефона сжала маленький кулачок. Однажды обманчивый туман едва не настроил их друг против друга. Но урок выучен и больше не выйдет!
Дионис примирительно вскинул руку:
— Да ради Хаоса Предвечного! — проговорил он чуть насмешливо. — Я никогда никого не заставляю. Особенно, женщин. Особенно, таких красивых…
Он подался вперёд, приблизился к Персефоне вплотную, и вдруг — начал стареть на глазах, миг — и рассыплется в прах. Но иллюзия мгновенно сгинула, лишь насмешливые винно-лиловые глаза шарили по её лицу.
Дионис был не просто красив. Что порочное, запретное, тёмное было в его красоте. Инфернальное, делающее его почти пугающим. Недаром же он так удивительно к месту смотрелся в Подземном мире, словно сам — подземный. Только хуже здешних монстров, опаснее стигийских болот, жарче, чем Флегетон…
Персефона почувствовала, что сердце сбивается с ритма, дыхание стало тяжелым и сбитым, приоткрывая нежные губы, как лепестки розы.
 
Дионис завораживал, лишал рассудка и воли. Да, такому не нужно заставлять… Женщина сама покорно прогнётся со сладостным стоном…
Как Персефона теперь.
Дионис обвел тонкими пальцами абрис её лица, чуть коснулся губами уголка губ — будто обжег, и отпрянул.