Обещания и Гранаты (ЛП)

— Ну, там никогда не было много сна, если ты понимаешь, что я имею в виду, — бормочет мама, смеясь над собственной шуткой, хотя все остальные во внутреннем дворике остаются жутко неподвижными, в одном комментарии от полного уничтожения. — Я, конечно, надеюсь, что вы двое лучше разбираетесь в контрацепции, чем мы, потому что я вам скажу. Этот человек очень силен, если вы понимаете, что я имею в виду. — Она икает, подтверждая мне, что она, по крайней мере, немного под кайфом, хотя это, конечно, не уменьшает боль. — Упс, я что, повторила это дважды?
Подтекст тяжело повисает в воздухе между нами четырьмя, скисая в моем желудке, угрожая вытолкнуть содержимое. Мое горло сдавливается, тяжесть этого откровения сжимает меня своими когтями, пока я не начинаю хватать ртом воздух для следующего вдоха и молиться, чтобы он никогда не вышел в голову.
— Господи Иисусе, ты действительно стерва. — Кэл отрывает салфетку от горла, бросает ее на стол, встает на ноги и поворачивается, чтобы посмотреть на меня. — Елена. Могу я, пожалуйста, побыть с тобой наедине минутку?
— Не думаю, что она снова куда-нибудь пойдет с тобой, Кэллум. — Мама выплескивает свое вино в его сторону, свирепо глядя. — Держись подальше от моей маленькой девочки.
Я смотрю на центральную часть стола, позволяя своим глазам потерять фокус в ярком свете георгинов и лилий. Цветы, которые я получила бы на своей свадьбе или похоронах, их присутствие сейчас иронично, так как я никогда не была так уверена, что умираю.
И все же, вот на что похоже разбитое сердце; это когда кто-то лезет тебе в грудь и вырывает орган из твоего тела, за исключением того, что не используют никаких инструментов или не заботятся о том, чтобы сделать извлечением чистым. Они дергают и крутят до тех пор, пока он не освободится, оставляя за собой все порванные мышцы и ткани, вены разливаются, и больше им некуда перекачивать.
Это внутренняя, ослепляющая боль, которая вспыхивает в ране выползает наружу, проверяя воду, чтобы понять, сколько ты можешь выдержать.
Предательство скользит, как лава, по моему позвоночнику, уничтожая все на своем пути. Глядя на Кэла, я поражаюсь тому, как мгновенно может измениться весь взгляд на человека, когда представят новую информацию о нем.
Когда я почувствовала шрамы на его теле, доказывающие, что он всю жизнь совершал злодеяния, я увидела человека, запертого в теле монстра.
Когда я увидела фотографии его мамы и сестры, мое сердце заболело за мальчика, у которого никого не было, который вырос и заполнил трещины в своей душе всеми крохами внимания и привязанности, которые он мог получить.
Теперь все, что я вижу, — это лжеца.
Мужчину, которого я даже не узнаю; его фигура превращается в зловещее существо, пока я молча смотрю на него, все еще надеясь, что он опровергнет то, что говорит моя мать. Что я не была его неряшливым секундантом, его единственным вариантом.
Его частью мести.
Мертвая ты мне не нужна, малышка.
Полагаю, это и есть разгадка тайны.
Медленно отодвигая свой стул от стола, я не отрываю взгляда от своего стакана с водой, отказываясь смотреть на кого бы то ни было, опасаясь мгновенного срыва.
— Я не хочу опаздывать на концерт Ари.
Ощущаю на себе три пары глаз, чувствую удивление от всех них.
— Елена, — говорит папа, и я слышу, как его стул скрипит по полу, скрипит, когда он встает. — Нам, наверное, стоит поговорить об этом…
Качая головой, я сжимаю губы, боясь того, что может вырваться, если мне представится малейшая возможность. Рыдание щекочет заднюю часть горла, и неважно, сколько раз я пытаюсь подавить его, оно отказывается, поселяясь там, как агония, требующая моего внимания.
Тот, кто сказал, что стадии горя применимы не только к смерти, был в чем-то прав.
Развернувшись на каблуках, я обошла свой стул и направилась обратно в дом, проходя через кухню. Схватив сумочку и пальто с дивана в гостиной, почти добиралась до входной двери, прежде чем чья-то рука схватила меня за запястье и дернула назад.
— Не смей покидать этот дом, не поговорив со мной, — огрызается Кэл, разворачивая меня так, чтобы я была лицом к нему. — Мы не оставим это дерьмо как есть.
 
Пытаясь вырваться из его хватки, я рычу:
— Мы ничего не сделаем. Не говори мне открыться о том, что я чувствую, когда ты лгал мне все то время, будто я тебя знаю.
— Когда было бы подходящее время поднять этот вопрос? Я не мог очень хорошо зарыться в твою киску и случайно вспомнить тот факт, что я видел твою мать в подобном состоянии.
Фраза обжигает, когда она ударяет меня по лицу, хуже, чем если бы он просто убил меня на месте. По крайней мере, боль, скорее всего, скоро прошла бы.
— Ну, к счастью для тебя, она избавилась от посредника и сделала это за тебя. Решила эту дилемму очень быстро, не так ли?
Моя свободная рука цепляется за входную дверь, поворачивая ручку и распахивая ее. Снова дергая на себя руку, я пристально смотрю на него.
— Отпусти меня.
Его взгляд прожигает меня насквозь, полностью уничтожая мое сердце и зажигая душу в огне. Но не тот хороший вид огня, который касается кожи и наполняет теплом. А тот вид, который опаляет и крадет — разрушение в виде пламени.
— Не могу, — хрипит он, хотя в то же время его пальцы отпускают, протягиваясь, чтобы провести рукой по волосам. — Господи, Елена, просто дай мне пять минут.
Часть меня хочет; жаждет остаться и услышать, что он хочет сказать, но гнев, пульсирующий во мне, берет верх, желая, чтобы он страдал.
— Не могу, — повторяю я. Ари плывет вниз по лестнице, половина ее лица украшена блестящим тональным кремом и золотым макияжем, совершенно не обращая внимания на все, что только что произошло. Я ловлю ее, когда она начинает выскальзывать с другой стороны двери, приподнимая бровь. — Ты уже идешь на концерт?
Она кивает.
— Мы всегда репетируем несколько более сложных номеров перед шоу. — Глядя на Кэла, она поджимает губы, затем снова смотрит на меня. — Хочешь пойти со мной?
Кивнув, я следую за ней к машине, стоящей без дела у обочины, Лоренцо за рулем. И когда забираюсь на заднее сиденье, бросив один-единственный взгляд через плечо, вижу, что Кэл все еще стоит в дверях, застыв на месте, как статуя.
Когда мы отъезжаем, я даю волю рыданиям; Ари придвигается ближе, позволяя мне поплакать у нее на плече, хотя она, похоже, не понимает, что происходит.
Мне всегда было интересно, что произойдет, если у меня пойдет кровь, а его не будет рядом, чтобы промокнуть ее языком, пальцами или аптечкой первой помощи.
Думаю, теперь у меня есть ответ.
ГЛАВА 34
Кэл
Я УЖЕ подумываю о том, чтобы погнаться за ней.
Сделать для Елены то, что никто другой никогда не делал для меня.
Но все это будет напрасно, если я сначала не разберусь со своим дерьмом здесь.
Поэтому, несмотря на то, что мне кажется, что возвращаюсь в ад, когда выхожу во двор, я преодолеваю гнев, бьющийся в моем черепе, и иду к своему концу стола. Положив ладонь на спинку мягкого кресла, я на мгновение опускаю взгляд на недоеденную пасту, стакан, оставленный Еленой, испачканный розовым блеском для губ.
Раф исчез, вероятно, чтобы закурить еще одну сигару, оставив только меня и его жену. Кармен прихлебывает вино, явно выходя за рамки недееспособности, и хихикает.
— Неприятности в раю, любовь моя?
Стиснув челюсти, я поднимаю глаза, сосредоточившись на сосущем звуке, позволяя ему разжечь пламя внутри меня, растягивая его до невероятности, пока не почувствую, как моя кожа гудит от потребности в насилии
 
— Назови мне хоть одну причину, почему я не должен выпотрошить тебя прямо здесь, прямо сейчас, — говорю я тихим голосом, стараясь не выдать, насколько она меня разозлила. Если люди знают, что ты обеспокоен, они используют это против тебя.