Стефан в гостях у ведьмы (СИ)
— А господарь у нас умеет ладно петь, — неожиданно вскочил с места Генусь Невесский, хитро прищуривая глаза. Монотонно бренькающие по углам цимбалы резко смолкли, а над столами по рукам в сторону господаря полетела легкая лира.
Все разом замолчали, оборачивая любопытные взоры к Стефану. Прислуживающий ему Михась покраснел, расплескивая вино на зеленый кафтан Яворонков.
— Спой, господарь, уважь нас, — почти приказным тоном кинул Стефану Невесский.
— Спой, уважь, — подхватил и Адамусь, словно они заранее сговорились с пронырой.
— Спой, спой!!! — дружно поддержали гости.
— Уважь! — поддержали и собственные шляхтичи Стефана.
Очередная западня сжималась. Хитро придумано, сказать: «Не хочу», значит оскорбить местных, не уважить. Стефана затирали к стене, вот ему уже совали в руки лиру: «Пой, раз назвался! И все тут». Плавный изгиб лег в ладонь.
— Господарь кваса холодного выпил, не в голосе, — хоть как-то робко попытался защитить хозяина Михась.
Местные мужи презрительно выпятили губы, на лицах девиц засветилось разочарование.
— Ну, отчего же. Я спою, — Стефан медленно поднялся, откладывая лиру в сторону. — Так спою, — объяснил он, поймав недоуменный взгляд одной хорошенькой чернобровой панночки.
— Не надо, выдашь себя, — зашипел ему на ухо Михась.
Стефан кольнул ухмыляющегося Генуся презрением, расправил плечи и… запел. Его чистый сильный голос плавной волной поплыл над головами слушателей, завораживая и увлекая. Звуки сплетались в несложную мелодию народной песни, такой родной и знакомой, той, что пастухи поют темными вечерами у полевого костра. Цымбалы быстро подхватили соловьиную трель, усиливая волшебство. Стешка рубака умел петь, и с этим не поспорить:
— А у нашего господаря стоит явор на дворе, — и гости ответили хором: — А ты пане господарю отворяй ка двери все[1].
Все сладилось, Стефан, выдохнув, подмигнул впечатленной чернобровой девице, победно окинул зал и… столкнулся взглядом с синими очами. Маричка?! Да точно она! Племянница самого хранителя в простой одежде холопки сновала за спинами гостей, бесшумно скользя с остальной прислугой. Она презрительно фыркнула и тут же отвернулась, забирая грязную посуду и унося ее прочь.
Стефан, уже не обращая внимание на продолжавшую литься со всех сторон похвалу, растерянно сел на древний трон Яворонов.
— Что она делает среди челяди? — зло прорычал он Адамусю.
— Балуется, — равнодушно пожал тот плечами, — я ж говорил — блажная, чего с нее взять.
Стефан мрачно насупился, ожидая, когда из кухни снова вынырнет Маричка, он даже позабыл позлорадствовать над задумчиво сидящим в углу Генусем. Что здесь вообще происходит? Шляхетка смиренно прислуживает за столом, ее дядька вместо того, чтобы обрядить ее в лучшие одежды, каких немало в чулане, и вывести в свет, довольно потирает руки и наслаждается тушеной говядиной. Да здесь не Маричка чокнутая, а старый филин похоже последний ум растерял.
— Пусть идет переодеваться и приходит как требует ее положение, — сквозь зубы процедил Стефан. — И сядет здесь, указал он место подле Адамуся.
— Нет, она этого не сделает, — с холодным спокойствием отрезал хранитель.
— Я, твой господарь, приказываю! — рявкнул Стефан.
— Ну, пойди ей сам прикажи, — усмехнулся старый филин, расслабленно откидываясь на лавке.
— Вот и пойду, — поднялся Стефан.
— Господарь танцевать желает, — снова «очень вовремя» взлетел с места Генусь.
Цимбалы брызнули задорной плясовой. Стефану смело перегородила дорогу чернобровая девица, успевая оттереть других претенденток. Ой, бойкие здесь девки! Да нужна-то похоже лишь одна. Танцевал Стефан куда хуже, чем пел, местный пляс он и вовсе не знал, все время путаясь и рискуя оттоптать красотке ноги, а глаза блуждали в поисках холопского чепца. Крульские шляхтичи последовали примеру своего господаря и тоже повскакивали с лавок, расхватывая разрумянившихся от вина панночек. Вообще после песни Стефана словно прорвало плотину: достойные мужи расслабились, повеселели, полились шутки и здравицы; мамаши снисходительно отпускали дочек резвиться, но напоминая, что крутиться нужно в первую очередь вокруг молодого господаря. Поэтому Стефан оказался в плотном кольце красоты, и вырваться уже не мог, выводя в круг танца то одну, то другую девицу. Кажется, Маричка мелькнула еще раз. Да вон она, понесла обратно пустую крынку. Появится ли опять?
— Я по надобности, — грубовато «отпросился» Стефан у очередной «невесты» и рванул за исчезнувшей в дверном проеме синеглазой.
Простой паренек снова победил в нем несущего груз обязанностей господаря.
Глава XII. Разговор
Стефан, ускоряя шаг, завернул за угол, куда спешили все служанки, но отчего-то Марички в толпе не обнаружил. Напрасно он всматривался в лица изумленных челядинок. «Значит, она свернула в другую сторону. Умеет эта синица прятаться».
— Чего господарь желает? — склонились служанки в почтительном поклоне.
— Да кабы я сам знал, — раздосадовано махнул рукой Стефан и, быстро развернувшись, почти побежал в противоположном от кухни направлении.
Широкий коридор вел, ну, конечно, как сразу-то не догадался, прямиком к чулану с тряпьем. Сейчас она снова пропадет и ищи ее тогда, стучись головой в толстые, шитые дубом стены. И Стешка, наплевав на приличия, полетел по крытой галерее, с заносом завернул в левое крыло, едва не врезавшись в стену, распахнул дверь одной из проходных комнат и…
Застал Маричку, зажатую в угол паном Яковом Баньковым. Юнец наступал, бормоча признания любви и пытаясь приобнять синеглазую, та, испуганно пятилась, отчаянно замахиваясь на него пустой крынкой.
— Ну, чего ты, дикарочка моя, боишься? Всего один поцелуй, — бойко тараторил Баньков, тонкой почти девичьей ладонью приглаживая свои белокурые кудри, — разве я урод какой?
А Яшка Баньков и вправду не был уродом, скорее ангелочком из рождественского вертепа: нежное румяное личико с первым пушком на щеках и верхней губе, голубые, но не такие насыщенные как у синеглазой, а с пепельным отливом глаза, в обрамлении длинных телячьих ресниц, тонкий стан. Красавчик, одним словом. Но на Маричку его чары отчего-то не подействовали.
— Прочь поди! — раздувая ноздри, взвизгнула она, лопатками уже касаясь стены, дальше отступать было некуда. — Я ведь и крынкой приложить могу, — предупредила девушка.
— Глупенькая, я же женюсь, как честный человек, а этот только попортит тебя, а к алтарю не позовет. Да все болтают, что он вообще не наст…
Договорить пан Баньков не успел, Стефан схватил его за ворот и как соломенную куклу отшвырнул в сторону. Юнец, проехав по отшлифованному полу к противоположной стене, привалился на бок. Стефан подбадривающе улыбнулся обомлевшей Маричке, та, прижав крынку к груди, переводила затравленный взгляд с господаря на медленно поднимающегося на ноги шляхтича.
— Да как вы смеете?!! — мрачно с чувством собственного достоинства произнес Баньков, отряхивая жупан. — Я гербовый дворянин!
— Шел бы ты отсюда, гербовый дворянин, пока ноги не переломал, — равнодушно как от назойливой мухи отмахнулся Стефан.
— Я вызываю вас на дуэль, — запальчиво выкрикнул Яков Баньков, укладывая руку на эфес сабли.
Эх, отшлепать бы этого дуэлянта по одному мягкому месту, чтобы уважение имел и рот на чужой каравай не разевал, да слухи ненужные не разносил. В другое время Стешка так бы и поступил, но не сейчас. На него смотрит Маричка, а перед ним шляхтич, почти ровня, с которым нужно считаться, в противном случае можно получить с десяток недругов в лице оскорбленных дружков юнца. А эдак можно настроить против себя половину отряда. Незлобного и услужливого Банькова все любили и покровительствовали. Нравился он и Стефану пока между ними не встала синеглазая племянница хранителя.
— Ну что ж, я принимаю вызов, — усмехнулся Стефан, скрещивая руки на груди.
— Завтра на рассвете на заднем дворе, — краснея от своей значимости, произнес юнец, направляясь к двери. — Мой секундант вызовет вас.