Возвращение со звезд. Футурологический конгресс

– Почему?
– Либо ты знаешь, либо не поймешь.
– Знаю. Олаф, что же это такое? Неужели мы действительно дикари?
– Не знаю. Мы десять лет были без женщин. Помни об этом.
– Это не объясняет всего. Во мне есть, знаешь, какая-то беспощадность, я не считаюсь ни с кем, понимаешь?
– Ты еще считаешься, сын мой, – сказал он. – Еще считаешься!
– Ну да, но ты знаешь, в чем дело?
– Знаю.
Опять молчание.
– Хочешь еще поболтать или бокс? – спросил он.
Я рассмеялся:
– Где ты достал перчатки?
– Ни за что не догадаешься.
– Заказал?
– Где там. Украл.
– Ну да!
– Клянусь небом. Из музея… Пришлось специально летать в Стокгольм, понимаешь?
– Тогда пошли.
Он распаковал свои скромные пожитки и переоделся. Мы накинули купальные халаты и спустились вниз. Было еще рано. Завтрак обычно подавали только через полчаса.
– Пойдем лучше на задворки, – сказал я. – Там нас никто не увидит.
Мы остановились на лужайке, окруженной высоким кустарником. Сначала утоптали траву, и без того довольно низкую.
– Будет скользко, – сказал Олаф, пробуя подошвами самодельный ринг.
– Ничего. Больше нагрузка.
Мы надели перчатки. С этим пришлось повозиться, потому что некому было их завязать, а вызывать робота не хотелось.
Олаф встал против меня. Тело у него было совершенно белое.
– Ты еще не загорел, – сказал я.
– Потом расскажу, что со мной происходило. Мне было не до пляжа. Гонг.
– Гонг.
Мы начали легко. Ложный выпад. Он ушел. Еще раз ушел. Мне становилось жарко. Я стремился не к ударам, а к ближнему бою. Избивать Олафа мне в общем-то не хотелось. Я был тяжелее килограммов на пятнадцать, и его чуть более длинные руки не уменьшали моего преимущества, тем более что я вообще был более сильным боксером. Поэтому я дал ему несколько раз подойти, хоть и не должен был. Вдруг он опустил перчатки. Лицо его онемело. Он разозлился.
– Так не пойдет, – сказал он.
– В чем дело?
– Без фокусов, Эл. Или настоящий бокс, или никакого.
– Ладно, – сказал я, оскалив зубы. – Бокс!
Я медленно пошел на сближение. Перчатки ударились друг о друга, издавая резкие хлопки. Он почувствовал, что я действую всерьез. Он прикрылся. Темп нарастал. Я сделал ложный выпад левой, потом правой, сериями, последний удар почти всегда достигал цели. Он не успевал. Потом он неожиданно пошел в атаку, у него получился прекрасный прямой, я отлетел шага на два. Сразу вернулся. Мы кружили; его удар, я нырнул под перчатку, отошел и с полудистанции влепил прямой правый. Вложил в этот удар все. Олаф обмяк, на мгновение раскрылся, но сразу же начал входить в форму. Следующая минута ушла на пустые взмахи. Перчатки громко хлопали по плечам, но неопасно. Один раз я едва успел уклониться, он только скользнул перчаткой мне по уху, а это была бомба, от которой я свалился бы. Мы снова кружили. Он получил удар в грудь, раскрылся, я мог ударить, но не сделал ни движения, стоял как парализованный – в окне первого этажа я увидел ее; ее лицо белело так же, как то пушистое, что покрывало ее плечи. Это длилось мгновение. В следующий момент меня оглушил страшный удар; я упал на колени и тут же услышал крик Олафа:
– Прости!
– Не за что… Хороший удар, – пробормотал я, поднимаясь.
Окно было уже закрыто. Мы дрались еще не больше полминуты. Вдруг Олаф отступил.
– Что с тобой?
– Ничего.
– Неправда.
– Ладно. Мне расхотелось. Не злишься?
– Что ты? Это все равно было нелепо, так вот, с места в карьер. Пошли.
Мы отправились к бассейну. Олаф прыгал лучше меня. Он ухитрялся проделывать чудеса. Я попробовал заднее сальто из винта, как он, но только здорово ударился бедрами о воду. Сидя на краю бассейна, я поливал водой горящую, как огонь, кожу. Олаф смеялся:
– Ты вышел из формы.
– Брось. Я никогда не умел делать винта. А ты – здорово!
– Я сегодня попробовал впервые.
– В самом деле?
– Да, это здорово!
Солнце поднялось уже высоко. Мы улеглись на песок, закрыв глаза.
– Где… они? – спросил Олаф после долгого молчания.
– Не знаю. Наверно, у себя. Их окна выходят на другую сторону сада. Я этого не знал.
 
Я почувствовал, что он пошевелился. Песок был очень горячий.
– Да, это потому, – сказал я.
– Они нас видели?
– Она – да.
– Испугалась… – пробормотал он. – Как ты думаешь?
Я не ответил. Снова помолчали.
– Эл?
– Что?
– Они уже почти не летают, ты знаешь?
– Да.
– А знаешь почему?
– Говорят, это бессмысленно…
Я начал пересказывать ему все, что вычитал у Старка. Олаф лежал неподвижно, молча, но я знал, что слушает он внимательно.
Когда я кончил, он заговорил не сразу.
– Ты читал Шелли?
– Нет. Какого Шелли?
– Нет? Я думал, ты все читал… Это был астроном двадцатого века. Мне случайно попалась одна его работа именно об этом. Очень похоже на твоего Старка.
– Что ты говоришь? Это невозможно! Шелли не мог знать… лучше прочти Старка сам.
– И не подумаю. Знаешь, что это? Ширма.
– То есть?
– Да, кажется, я знаю, что произошло.
– Ну?
– Бетризация.
Я вскочил.
– Ты думаешь?!
Он открыл глаза.
– Ясно. Не летают – и никогда уж не полетят. Будет все хуже. Ням-ням. Одно огромное ням-ням. Они не могут смотреть на кровь. Не могут подумать о том, что произойдет, если…
– Постой, – сказал я, – это невозможно. Ведь есть же врачи. Должны быть хирурги…
– Так ты не знаешь?
– Чего?
– Врачи только планируют операции. Выполняют их роботы.
– Не может быть!
– Я тебе говорю. Сам видел. В Стокгольме.
– А если вдруг понадобится вмешательство врача?
– Не знаю толком. Кажется, есть какое-то средство, которое частично уничтожает последствия бетризации, правда, очень ненадолго, а уж стерегут они его – представить себе не можешь. Тот, кто мне говорил, чего-то недосказывал – боялся.
– Чего?
– Не знаю. Эл, мне кажется, они сделали ужасную вещь. Они убили в человеке человека.
– Ну, этого ты утверждать не можешь, – тихо сказал я. – В конце концов…
– Подожди. Ведь это очень просто. Тот, кто убивает, готов к тому, что и его могут убить, да?
Я молчал.
– И поэтому в известном смысле необходимо, чтобы он мог рисковать всем. Мы можем. Они нет. Поэтому нас так боятся.
– Женщины?
– Не только женщины. Все. Эл!
Он вдруг сел.
– Что? – спросил я.
– Тебе дали гипногог?
– Гипно… Аппарат для обучения во время сна? Да.
– Ты пользовался им?! – почти крикнул он.
– Нет… а что?
– Твое счастье. Выкинь его в бассейн.
– Почему? А ты им пользовался?
– Нет. Меня что-то подтолкнуло, и я выслушал его не во сне. Хотя инструкция это запрещает. Ну, ты себе представить не можешь, что это такое!
Я тоже сел.
– Ну и что?
Он смотрел хмуро.
– Сладости. Сплошная кондитерская! Уверяю тебя. Чтоб ты был мягким, чтоб ты был вежливым. Чтобы мирился с любой неприятностью, если кто-то тебя не понимает или не хочет быть к тебе добрым – женщина, понимаешь? – то виноват ты, а не она. Что высшим благом является общественное равновесие, стабилизация. И так далее и тому подобное – одно и то же. А вывод один: жить тихо, писать мемуары, не для издания, а так, для себя, заниматься спортом и учиться. Слушаться старших.
– Это же суррогат бетризации! – проворчал я.
– Разумеется. Там еще много всего было: например, нельзя применять ни к кому ни силы, ни грубого тона, а уж ударить человека – это позор, даже преступление, потому что это вызовет страшный шок. Драться нельзя независимо от обстоятельств, потому что только звери дерутся…
– Постой-ка, – сказал я, – а если из заповедника убежит дикий зверь… Да, я забыл… диких зверей уже нет.
– Диких зверей уже нет, – повторил Олаф, – но есть роботы.
– Ну и что? Ты хочешь сказать, что им можно дать приказ убить?