Мемуары торрека (СИ)

— То есть, ты хочешь сказать, что это не твоя подушка?
— Конечно, не моя.
Самым смешным в этом споре было то, что Емеля говорил чистую правду. Ведь вторая подушка в самом деле была не его. Она была моей.
— Кхм… не ври. Я знаю, что это ты её бросил.
— Да чего ты пристал? — пылко возмутился Емеля. — Хорошо. Если тебе от того станет легче, то я ещё раз прошу меня простить. Я не хотел…
— Так-то лучше, — проговорил довольный Рыжий, вновь пытаясь прилечь поудобнее. Только вот ничего у бедняги снова не вышло, потому что Емеля с ним ещё не закончил:
— Общая команда: подушки наизготовку, по Рыжему — огонь!
По команде все ребята нашего взвода приподнялись на локтях и швырнули в Руслана свои подушки. Три десятка мягких снарядов врезались в него практически одновременно, в кубрике поднялось облако пыли, койку Рыжего припорошило пухом и перьями.
— Ха-ха-ха! — взорвался кубрик жарким смехом.
— Ну, теперь тоже скажешь, что это я? — продолжал ухмыляться Емеля.
— Да пошёл ты! — обиженно протянул Рыжий. — Надоел своими дурацкими выходками.
— Руся, не переживай, — подбодрил обиженного Циркуль. — Скоро каникулы, отдохнёшь от нас несколько месяцев!
Только его подушка осталась на месте. Циркуль спал на нижнем ярусе казарменной койки, над которым была установлена койка Тима. Вот подушку соседа Циркуль и бросил.
— Эй, Белоснежка, ты там ещё долго спать собираешься? — позабыв про Рыжего, весело выкрикнул Циркуль. Затем он поднял ноги и несколько раз пнул пятками панцирную сетку верхней койки. От толчков Тим чуть не грохнулся на пол, но промолчал. Бедняга понимал, что огрызаться ему лучше не стоит.
— Сволочь, как же ты мне надоел, — почти шёпотом пробурчал Тим себе под нос, когда слезал с кровати. Только вот Циркуль его всё же услышал:
— Чего ты сказал?! — рыкнул он и подставил Тиму подножку.
Тим не ожидал такого подвоха, растянулся на полу и больно ударился головой о кровать.
— Ещё раз услышу нечто подобное — будешь наказан, понял? — прошипел Циркуль, обхватив соседа руками за шею и молниеносно подловив его на удушающий приём.
— Да понял, понял, отвали только, — хрипло ответил Тим, постукивая рукой по пыльному линолеуму.
— Так-то лучше, — довольно проурчал Циркуль и отпустил свою извечную жертву.
Скорую потасовку видели все, но вмешиваться не стали. Разводить нюни в казарме не принято. Пока всерьёз не дерутся — никто не разнимет. Ваня Круглов задирал Саню Тимохина с первого курса. Хоть Тим и был выше на голову, но меряться силами с другими курсантами ему и не снилось. Парень был слишком слабым, худым и нескладным, боец из него был неважный.
Таковы прелести курсантского быта. По своей сути люди ничем не отличаются от диких зверей и тысячелетия эволюции и развития нашего вида никак не отразились на врождённых инстинктах. Мы всё так же сбиваемся в стаи, сражаемся за ресурсы, делим власть на всех социальных уровнях, травим слабых и опасаемся сильных — этот список можно продолжать бесконечно. Называть курсантов друзьями — язык не поворачивается. Трём десяткам парней очень сложно уживаться в маленьком кубрике. Каждое утро мы просыпаемся и видим вокруг те же лица, рядом с ними же засыпаем. За три года учёбы мы друг другу так осточертели, что скромной потасовкой никого в нашем взводе не удивить.
— Курс, подъём! — закричал в коридоре дневальный, чем взбудоражил всю казарму. — До построения осталось пять минут!
Стёкла задрожали, бедная мебель жалобно заскрипела, а по всем кубрикам прокатился нарастающий гул, будто стадо слонов за стеной пробежало. В считанные секунды со своих кроватей спрыгнули две сотни парней и начали спешно одеваться в камуфлированную курсантскую форму.
— Блин… да как так могло получиться? — запричитал Кос.
— Что у тебя там опять? — спросил я, уже предвкушая новые неприятности.
— Да шнурок на берцах порвался, — показал он мне чёрную змейку у себя на ладони. — Как теперь я буду бегать?
— Кхм… понятно. Ни одного дня без приключений…
— Слушай, Ник, вот только не начинай, — примирительно поднял Кос руки до уровня груди. — Я не специально, оно как-то само собой так выходит… случайно.
 
— Ага, — пробурчал я, натягивая штаны. — И лопату ты случайно сломал, и лом случайно погнул, а швабру?
Кос обезоруживающе улыбнулся. В общем-то, винить парня было особенно не в чем. Просто он был очень неуклюжим, но кому от этого легче.
— Лучше б ты гантели свои переломал, к чёртовой матери! — махнул я рукой на здоровяка и отвернулся к своей койке. — Глядишь, и я краснеть бы перестал у завхоза в каптёрке.
Великан промолчал. Ребята уже привыкли, что по утрам я бываю не в духе, так что спорить со мной было нечего. Особенно, когда всё по делу. Игорь Костюк тягал железо с пелёнок и выглядел как настоящий терминатор. Только вот силушка его порой подводила. Что в руки взял — считай, пропало. Когда он портил свои вещи, то было не страшно, но когда Кос ломал инвентарь академии — отдуваться всегда приходилось мне.
— На вот, держи, — как по волшебству рядом с Косом нарисовался Старый. Он невзначай протянул здоровяку новый шнурок и тут же отвернулся к своей койке.
— Ой, спасибо Дед. Потом верну, как-нибудь.
— Да не за что, — невзначай оглянулся Старый. — Можешь оставить себе.
«Этот ещё!..» — улыбнулся я про себя, думая о Старом. — Вечно у него всё припрятано. Прямо бюро находок, а не курсант. Господи, ну когда же начнутся каникулы?.. как же вы мне все надоели!».
Сказать по правде, это я бурчал скорее по инерции, и принимать мои мысли за чистую монету вовсе не стоит. Просто я снова не выспался и готов придушить всех на свете, а курсантов — в первую очередь. На самом деле со Старым мы ладили лучше всех. Лёхе Чеботарёву я бы не позавидовал. Когда-то давно с ним приключилась загадочная история, в которой он потерял три передних зуба. Как это произошло он нам не рассказывал, но вот последствия загадочного приключения остались у парня на лице… или скорее всё же во рту, если быть совсем точным. Стоматолог вставил на место потери золотые коронки. Вот и приходилось Старому отсвечивать блестящей улыбкой, что добавляла десяток лишних лет его облику.
— Курс, выходим на построение! — вновь послышался голос дневального.
Взвод ринулся в узкие двери. В коридоре загремели сапоги, замелькали сонные силуэты, загудели басистые голоса. На улице гул быстро стих. Капитан Широков уже стоял у подъезда и строго косился на растущее построение. Когда курс выстроился на плацу, старшина дал команду:
— Сми-и-рно!..
Капитан приложил ладонь к виску, вытянулся струной и гаркнул по уставу:
— Здравствуйте, товарищи!
— Здравия желаем, товарищ капитан! — синхронно, на выдохе ответил курс.
— Вольно. Ну что, бездельники, как настроение?
— Отличное, товарищ капитан, — ответил за всех старшина.
— Вот как? — вдруг погрустнел капитан. — Это хорошо. Значит легче перенесёте плохие новости. Воскресенье на этой неделе будет рабочим — увольнение отменяется.
— У-у-у… — загудели курсанты в строю. Очень тяжело усидеть взаперти всю неделю, увольнения в город все ждут как чуда, а тут вдруг такой сюрприз.
— А ну… тишина в строю! — рявкнул капитан. — Это что ещё за мычания? Хотите на полигон? Так я быстренько организую вам марш-бросок с полной выкладкой!
Две сотни курсантов будто бы онемели. Стылая тишина упала на строй, раскинулась хрустальной паутинкой на плац, а затем протянула тонкие нити до пёстрых клумб и ядовитых газонов. Шутить с капитаном было смерти подобно. Если сказал марш-бросок — считай, днём будет весело, с него не убудет. Как любил приговаривать Кэп: «Настоящий курсант должен уметь стрелять как ковбой, а бегать как его лошадь». И если до ковбоев нам было ещё, как до луны, то вот с лошадьми уже вполне себе можно было тягаться.
— Так-то лучше, — улыбнулся тишине капитан. — Завтра будет день открытых дверей. Много гостей заявятся посмотреть академию, а вы… — сделал он паузу, окидывая взором весь строй. — Заступите в почётный караул. Ничего страшного, все, рано или поздно, через это проходят. Через час старшина выберет полсотни счастливчиков — остальные на подхвате. Строевой подготовкой займётесь самостоятельно и чтоб подошвы мне докрасна… — потряс он кулаком у груди. — Я потом проверю, попробуйте мне только отлынивать. Всем ясно, что будет с лентяями?