Сто и одна ночь (СИ)

— Так что же такое случилось в тот день, что запомнилось… как его… Глебу больше, чем секс с красоткой-девственницей?
— Об этом вы узнаете завтра, — бровь Графа взлетает: «Вот как?» — Если оставите входную дверь открытой. Я приду в полночь.
— Почему же именно ночью, Шарезада?
Интересно, он вообще помнит мое настоящее имя?
— Вы все равно не спите по ночам…
— Об этом вам тоже Гугл рассказал?
— Об этом мне рассказал ваш ежедневный сон до полудня… А на дневное и вечернее время я найду себе работу. Так что ночь — в самый раз.
Граф машинально трет пальцем ручку чашки — вот и все, что говорит о его недовольстве, — ему все-таки придется искать другую горничную. Я ликую — хотя в глубине души понимаю: лучше бы он швырнул эту чашку о стену — учитывая, что я знаю о нем. Но пока я позволяю себе обманываться. Моя история заинтересовала Графа. А значит, я в клетке с тигром — но еще не в его пасти.
Возвращаюсь в кабинет, чтобы забрать туфли. Оставляю ключ от дома Графа на столике. Выхожу на улицу — в морось, в ночь. Некоторое время стою на крыльце, вглядываясь в величественные силуэты коттеджей напротив. Осознаю, что свет в окне напротив только что горел, только когда он гаснет. И что-то словно гаснет в моей душе. Возможно, это надежда, что все окончится хорошо.
  
ГЛАВА 2
 
Я уверена, что Граф хочет узнать продолжение истории, но все равно коротко выдыхаю, когда дверь поддается.
В прихожей темно и тихо. Пальто оставляю на вешалке, раскрываю на просушку большой черный зонт. У меня странное ощущение. Я бы назвала это интуицией — если бы смогла разобрать, что именно чувствую.
Поднимаюсь на второй этаж. Тишина — густая, звенящая. Не слышно даже звука моих шагов — его скрадывает ковровая дорожка на лестнице. И только у самого кабинета я слышу легкую музыку и женский вокал — Граф любит джаз.
Дверь приоткрыта. Подходя ближе, я вижу любопытную картину. Стул, с которого вчера спускал меня Граф, находится на прежнем месте. А на нем, на цыпочках, смахивая с полок пыль пестрой метелочкой, балансирует горничная. Рюши коротенького платья — мое-то было куда длиннее — подергиваются от ее усердной работы, трутся о голые загорелые ноги чуть ниже ягодиц.
Все-таки Графу пришлось нанять горничную. Я так довольна этой крошечной победой, что меня не смущает даже факт наведения порядка в полночь.
Собираюсь распахнуть дверь — и замираю: на ногу горничной, аккурат под самыми рюшами, ложится мужская ладонь. Рюши мгновенно прерывают свой танец. Я настолько готова услышать хлесткий звук пощечины — и даже вмешаться в происходящее — что не сразу верю своим глазам: ладонь медленно, совершенно безнаказанно, ползет вверх — и скрывается под платьем. А рюши продолжают скакать.
Шок не позволяет мне отвести взгляд. Стоя неподвижно, словно предмет интерьера, широко распахнутыми глазами наблюдаю, что вытворяет ладонь. Легкая и тонкая ткань так льнет к руке, а движения Графа столь выразительны, что платье кажется прозрачным.
Ладонь неторопливо ласкает одну ягодицу, затем — другую. Сжимает ее так сильно, что горничная охает, — но не прекращает выполнять свои обязанности.
Рука опускается ниже. Горничная сжимает ноги, пытается тереться ими о ладонь. Девушке хорошо настолько, что это отзывается и во мне…
Затем рука совершает движение, от которого в голове появляется картинка, как пальцы Графа оттягивают трусики горничной, а после — резкий глубокий толчок. Девушка вскрикивает — и роняет на пол метелочку. И только тогда я, наконец, осознаю — этот спектакль разыгран специально для меня.
От негодования перехватывает дыхание, щеки мгновенно вспыхивают. Отвратительно! То, что Граф издевается надо мной. То, что я так долго наблюдала за этим. И — особенно — то, что происходящее не сразу вызвало во мне такую реакцию.
Отступаю, надеясь переждать этот накал страстей где-нибудь в самом дальнем уголке дома, но слышу требовательное:
— Входите!
Пялюсь на дверь, словно не до конца понимаю значение приказа.
 
— Входите… или больше… не возвращайтесь, — объясняет свою позицию Граф, прерываясь на поцелуи.
Все еще медлю. Негодую, злюсь, трушу. Уйти!.. Остаться?.. Какова цена моей гордости?..
Ему безразлична моя история. И уж тем более, ему безразлична я. Все, что его интересует, — это игра — жесткая настолько, чтобы он снова почувствовал вкус жизни. А еще, конечно, месть. Унижение — в отместку за отказ на него работать. За провинность — плата в десятикратном размере. Отказываюсь играть — тюрьма. Отказываюсь терпеть — тюрьма. Проверяет меня на прочность? Что ж, посмотрим, кто кого. Чтобы выживать, мне приходилось принимать решения и посложнее. Так что, сейчас я сделаю, как всегда: поступаюсь малым, чтобы получить большее. Но я никогда ничего не забываю, Граф. Никогда. Ничего.
Одновременно сжимаю зубы и ручку двери — и вхожу в комнату.
Кажется, Граф не обращает на меня никакого внимания. Садся на диван и — если меня не обманывает боковое зрение — расстегивает ширинку. Горничная опускается перед ним на колени… Я отворачиваюсь. Это настолько мерзко и унизительно, что я почти готова забыть о кольце и послать все к чертям!
Сердце колотится. В голове — туман, и только светом маяка иногда проскальзывает спасительное слово: нельзя. Уйдешь — и все закончится. Я знаю, что обязана слушать этот маяк — я столько раз обжигалась — но так сложно себя ломать…
— Я обещала вам историю и готова ее продолжить, — словно со стороны слышу я свой голос — глухой, жесткий. — Но смотреть на это не обязана!
— Я и не прошу тебя смотреть, маленькая извращенка.
Хмурюсь, пытаясь понять, каким это образом извращенкой стала я — и почти забываю, что происходит у меня за спиной.
Поступиться малым, чтобы получить большее.
Я справлюсь и в этот раз.
Пытаюсь развернуть кресло спинкой к «сцене»: сначала толкаю руками, затем — ягодицами — в него словно камней напихали. Мучаюсь долго и, наверное, зрелищно, зато скрип кресла от моих усилий заглушает остальные звуки. Кое-как получается поставить эту громадину вполоборота. Кладу руки на подлокотники — хотя предпочла бы заткнуть уши. Пытаюсь вспомнить, на каком моменте я остановилась вчера, а перед глазами — картинка. Такая живая и яркая, словно я прямо сейчас на нее смотрю. Граф откинулся на спинку дивана и наблюдает за тем, что вытворяет «горничная», по его губам блуждает улыбка. Его темно-синяя шелковая рубашка расстегнута. Одна рука — на спинке дивана, пальцы с нажимом скользят по черной кожаной обивке. Другая — жестко сжимает белые волосы девицы, навязывая свой темп. «Горничная» стоит на коленях, склонив голову между его ног. В таком положении ее платье совсем задралось, рюши бойко трутся о ягодицы — в том же темпе, в котором двигается рука графа. Ее большие белые груди вывалились из глубокого выреза декольте… И эта придуманная картинка наяву озвучивается обоюдными стонами, всхлипываниями, придыханиями…
Никогда. Ничего.
Выдыхаю.
Закрываю глаза — и переношу себя в другой дом. Там, как рассказчице, мне тоже приходится подглядывать — за полураздетой парой, страстно целующейся возле застланной самотканым покрывалом кровати, на которую им не терпится упасть…
— …Дома? — донеслось до Глеба сквозь ошеломительное биение его сердца.
Прислушиваясь, он прервал поцелуй.
— Твой папа вернулся? — хрипловатым голосом спросила Лана, проводя кончиком носа по его шее.
— Нет.
— Эй! Есть кто дома?! — снова прозвучало с крыльца — и чей-то кулак с грохотом ударил о деревянную дверь.
 
— Не ходи… — Лана льнула к нему, терлась щекой о его безволосую грудь, но Глеб мягко отстранил ее.
— Надо проверить. Вдруг что случилось. Да и дверь он скоро вынесет.
Поцеловал принцессу в висок. На ходу надевая майку, сбежал по ступеням на первый этаж.
Распахнул входную дверь — и на мгновение зажмурился от холодной пощечины мелких капель.