Рожденные в пламени (ЛП)

– Сейчас я должен согласиться с братом, – сказал Феррус. Он повернулся к Вулкану. – Этот мир полностью захвачен. Даже самые удалённые уголки не свободны от порчи ксеносов, и пока это не изменится мы не можем себе позволить отвлекаться. Будь внимателен, брат, но пусть люди сами себя защищают. Это всё.
Гололит погас, указывая на конец разговора. Вулкан склонил голову в знак принятия приказа Ферруса и обнаружил, что стоит в армейском штабном шатре, а на пороге терпеливо ждёт Нумеон.
– Какие новости? – настроение примарха было угрюмым.
Приближённый отсалютовал со всей своей знаменитой чопорной формальностью и сделал три шага в шатёр.
– Разведчики армии обнаружили точку пресечения, милорд. Они передают координаты.
Вулкан уже выходил из шатра. Стоявшие на страже снаружи фаэрийские солдаты спешили убраться с пути примарха.
– Готовь легион. Мы выступаем.
Нумеон следовал за ним по пятам, – Мне вызвать «Грозовые птицы»?
– Нет. Пойдём пешком.
Снаружи когорты армии сжигали тела чужаков. Странно, но некоторые аборигены собирались по кроям огромных костров и плакали на руках друг друга. Они потеряли всё, жизни и дома, и оказались посреди войны, которую не понимали.
Нумеон говорил про сочувствие. Но сейчас Вулкан чувствовал лишь одиночество. Он чувствовал себя изолированным даже от братьев, кроме Гора. Их дружба была близкой. В Магистре Войны было что-то очень благородное и самоотверженное. Он пробуждал верность в окружающих как никто другой и обладал ощутимой аурой обаяния. Возможно поэтому Император выбрал Магистром Войны его, а не Сангвиния. Вулкан относился к Гору как к старшему брату, на которого стоит равняться, которому можно доверять. Как бы он хотел сейчас с ним поговорить. Вулкан ощутил сумятицу в душе и вновь захотел вернуться на Ноктюрн. Возможно его изменила долгая война. Лицо примарха посуровело.
– Выжжем эльдаров.
Глядя, как струи дыма поднимаются в небо, Вулкан вспоминал время, когда он ещё не знал ни о звёздах, ни о планетах, ни о воинах в громовых доспехах, которым суждено стать его сынами.
Сильные руки работали над раскаткой, черпали сверкающий оранжевый металл и придавали ему угодную кузнецу форму. Руки покрывали мозоли – следы долгих часов работы перед огнём. Шершавые пальцы сжимали старую рукоять молота, который вздымался и опускался, обрушиваясь на раскалённое железо, пока не придал ему коническую форму. Кузнец обработал металл с другой стороны, и он стал наконечником.
– Дай мне клещи...
Кузнец протянул руку – жёсткую, как выдубленная шкура. Под сажей её покрывал здоровый загар, полученный во время поиска драгоценных камней на арридийской равнине. Он взял протянутый инструмент и поднял им наконечник копья. Шипящее облако пара поднялось, когда раскалённый металл прикоснулся к поверхности воды в бочке. Оно напомнило сыну гору Смертельного Огня, которая громко храпела во сне и душила небо, выдыхая дым.
– Она – кровь из сердца, – однажды сказал ему отец. Сын помнил, как ему едва исполнился год, а он уже был выше и сильнее любого в городе. Стоя на склоне горы они наблюдали, когда она выплёскивает и изрыгает свой гнев. Сначала мальчик хотел бежать, не из страха за себя – в этом отношении его воля была железной – но потому, что он боялся за отца. Н’бел успокоил мальчика взмахом руки. Прижав ладонь к груди, он сказал сыну сделать то же самое, – Почитай огонь. Почитай её. Сынок, она – жизнь и смерть. Наше спасение и наш рок.
Наше спасение и наш рок...
Таков был порядок вещей на Ноктюрне.
На древнем языке это значило «тьма» или «ночь», и воистину мир был погружён во мрак, но другого дома он не знал.
Через несколько мгновений клубящийся пар рассеялся, и Н’бел поднял наконечник из бочки и передал сыну.
Он всё ещё был невероятно горячим, жар кузни ещё не исчез.
– Видишь? Вот новый наконечник для твоего копья, – от улыбки по лицу кузнеца пошли морщины. Круги сажи окружали добрые глаза, а исхудалые щёки покрывал слой пепла. Шрамы-клейма покрывали лысую макушку. – Уверен, ты убьёшь им много заурохов на арридийской равнине.
 
Сын улыбнулся в ответ.
– Отец, я и сам мог его сделать.
Н’бел чистил инструменты, смывая гарь и копоть. В кузнице было темно, чтобы можно было лучше видеть температуру металла и судить об его готовности. Воздух пропитался запахом гари и сгустился от жара. Но это не угнетало, а лишь воодушевляло сына. Ему здесь нравилось. Здесь сын был в безопасности и обретал покой, который не сыщешь нигде на Ноктюрне. Едва заметные во мраке инструменты отца рядами висели на стенах и лежали на всевозможных верстках и наковальнях. У сына были сильные руки, и здесь в кузнице и мастерской он находил им лучшее применение.
Н’бел продолжал смотреть на свою работу и не замечал мимолётных раздумий сына.
– Я лишь скромный кузнец. У меня нет ни способностей творцов по металлу, ни мудрости шамана земли, но я всё-таки твой отец, а отцы любят что-то делать для любимых детей.
Сын нахмурился и осторожно подошёл к старику.
– Что-то не так?
Недолго Н’бел чистил инструменты – плечи его опустились, и кузнец вздохнул. Он положил молот на наковальню и посмотрел сыну в глаза.
– Мальчик мой, я знаю, что ты пришёл узнать.
– Я...
– Не стоит это отрицать.
На лице сына отразилась боль из-за тревоги отца.
– Я не хочу навредить тебе.
– Знаю, но ты заслуживаешь правды. Я боюсь лишь только того, что она будет для тебя значить.
Сын положил руку на плечо Н’бела и осторожно взял его за подбородок. Рядом с нависшим над ним сыном кузнец казался ребёнком.
– Ты вырастил меня и дал мне дом. Ты всегда будешь моим отцом.
Слёзы полились из глаз Н’бела, и он вытер их прежде, чем отстраниться от сына.
– Следуй за мной, – сказал Н’бел, и они вместе пошли к задней стороне каменной кузницы. Сколько помнил сын, там стояла старая наковальня под кожей. Н’бел сорвал её и бросил на пол. Ржавчина покрывала поверхность тяжёлой наковальни, и сын поразился при виде такой ветхости. Кузнец же едва обратил на это внимания, упёршись плечом в красный металлический бок. Он напрягся, и наковальня сдвинулась – чуть-чуть.
– Я вырастил сына-великана не для того, чтобы самому поднимать все тяжести, – Н’бел скривился. – Как насчёт помочь старику?
Сын, пристыжённый тем, что он просто стоял и смотрел, присоединился к отцу, и вместе они сдвинули огромную наковальню. Он едва ощутил тяжесть – сила рук была невероятной и наполняла все мускулы и сухожилия, но простой труд вместе с отцом радовал душу.
Н’бел вспотел и провёл рукой по лбу.
– Да, я точно был сильнее... – он тяжело вздохнул. Напряжение вернулось, когда он показал на квадратное углубление в полу. – Вот...
Несмотря на толстый слой сажи и пыли сын понял, что когда-то это был люк.
– Он всё время был здесь?
– Я благословляю день, когда ты пришёл к нам, – ответил кузнец. – Ты был и остался чудом.
Сын посмотрел на отца, но тот молчал. Он склонился и ощупал края углубления. Пальцы нашли опору, и сын показал силу, которой не было ни у кого другого в городе, подняв огромный каменный булыжник. Несмотря на вес он осторожно его поставил и затем уставился в тёмный туннель, ведущий вниз.
– Что там?
– Сколько я тебя знаю, ты никогда не показывал страха. Ты не дрогнул даже перед подгорными драконами.
– А сейчас боюсь, – честно признался сын. – Теперь, когда я стою перед ней, я не уверен, что хочу узнать правду.
Н’бел положил руку на его плечо, – Ты всегда будешь моим сыном. Всегда.
Он сделал первые шаги во тьму и обнаружил под ногами каменную лестницу, громко трещавшую с каждым шагом. Сын спустился глубже, и во мраке проступили резкие очертания чего-то металлического.