Рожденные в пламени (ЛП)

— Хотя, — продолжал Т’келл, не дождавшись ответа, — я догадываюсь, что вы называете себя иначе.
Обек слегка повернулся, и на его драконьих доспехах угрожающе заметались отблески огня.
— Значение имеет лишь одно имя, — после недолгой паузы произнес он.
Т’келл не мог не согласиться:
— Верно.
Огненная буря утихла, оставив только небольшие мерцающие огоньки, рев пламени сменился негромким потрескиванием. Дым затемнил бронестекло, словно стыдясь того, что было сделано. Вернее, уничтожено.
— Ты сказал, что потребуется моя помощь, Отец Кузни? — спросил Обек.
— Таков был его последний приказ перед вылетом к Исствану Пять.
И снова Обек проявил чувства. На этот раз стало заметно, как напряглись его челюсти.
— И как же, по-твоему, я должен поступить?
— Так, как не поступал никогда, — сказал Ткелл. —  Покинуть Прометей.
Занду снился человек, объятый пламенем. Не было видно ни его лица, ни каких-либо отметин на броне, чтобы определить ранг и принадлежность к легиону, но он горел. Вечно.
Сержант уже не помнил, как давно появился в его видениях горящий человек, и тем более не знал, чем это было вызвано. Но огненный кошмар постоянно таился где-то на самом краю сознания и ждал, пока он ослабит защиту, чтобы воплотиться в пламенных ужасах.
Сначала Занду решил, что горящий человек — он сам, и отражение в снах предвещает его собственную гибель. Предчувствие неминуемой смерти появлялось каждый раз вместе с пылающей фигурой, но после нескольких подобных встреч сержант понял, что видение означает кого-то другого, что-то другое, отзвук то ли прошлого, то ли будущего.
Когда воин обратился к капеллану Зау’уллу, тот предположил, что объятый пламенем человек сулит гибель в огне кому-то злобному и жестокому.
Со времен Никейского собора среди них не было ни одного библиария, и Занду не верил, что сам обладает их скрытым потенциалом или какими-то способностями. Точно он знал лишь одно: стоит прикрыть глаза, и тотчас появится человек, охваченный пламенем. Навеки проклятый легионер.
Занду очнулся в лихорадочной испарине. Дыхание облачком пара слетело с губ, несмотря на сильную жару. Это явление, как и сон, тоже не поддавалось объяснениям.
— Милосердный Вулкан, — вздохнул он, еще не избавившись от гнета тяжелых воспоминаний.
Мысленным приказом он выровнял стук сердец.
«Дыши, дыши...»
Не одеваясь, он сквозь мерцающее кольцо жаркой дымки сошел с помоста и прошагал босиком по ковру тлеющих углей. В зале было темно, но Занду неплохо видел и без света. Но кое-что он все же пропустил, и, как только потянулся за доспехом и ножнами с клинком, тишину нарушил голос:
— Мрачные сны, брат Занду?
Он обернулся:
— Обек.
— Они не сказались на твоих рефлексах, Огненный Кулак.
Брат-капитан кивком указал на клинок в руке Занду, инстинктивно выхваченный из ножен. 
— И не добавили мне душевного спокойствия, — сказал воин, опустив короткий меч.
Занду улыбнулся, но не удивился, не получив ответной улыбки.
— Возможно, тебе поможет смена обстановки, — посоветовал Обек.
Сержант нахмурился, но его собеседник уже отвернулся.
— Надевай броню, а потом найди меня.
Клинок преодолел защиту сервитора, пронзил его силовой узел и тем самым положил конец дуэли в тренировочной клетке. На полу растекались пятна крови и машинного масла.
Вместо того чтобы вытащить меч, еще дрожащий после сильного удара, Ак’нун Ксен подошел к стойке и снял копье. Оценив заточку в тусклом сиянии натриевого светильника, он сильно стукнул древком в пол тренировочной клетки, чтобы начать следующую схватку.
Навстречу ему, тяжело переваливаясь на сгибающихся назад ногах, вышел очередной сервитор. Его левый верхний придаток быстро развернулся в электрический цеп, начавший потрескивать при активации. Правая конечность заканчивалась усеянной шипами перчаткой, издававшей негромкий гул поступающей энергии.
Ксен поднял копье, занес его назад и произвел бросок. Сервитор успел сделать еще два шага, а затем копье пронзило его внутренние органы, снова закончив дуэль. Затем в ход пошел молот и очередной противник, потом глефа и три разных вида цепного оружия. После девятого поединка Ак’нун почувствовал чье-то присутствие и прекратил тренировку. В свободной тренировочной форме он легко скрестил ноги, уселся на пол спиной к двери клетки и только потом обратился к пришедшему.
 
— Ты пришел сразиться со мной, брат-капитан? — спросил он. — Пояснишь мне что-нибудь, или я уже научился всему, что мог?
Ксен услышал насмешливое фырканье и сразу понял его смысл. Предостережение.
В ожидании ответа он, стараясь расслабиться, развел плечи и потянулся, чувствуя на спине зуд шрамов.
Его кожу испещряли насечки в форме завитков, игравшие большую роль в языке знаков Ноктюрна. Эти символы были важны для уроженцев вулканического мира, и для его сынов, ставших постлюдьми, они не утратили важности. Ксен заслужил почти все почетные знаки, какие только существовали. Подобными достижениями могли похвастаться немногие воины легиона, как живущие, так и погибшие. Но одного символа недоставало и теперь уже не будет никогда: языка пламени, эмблемы Погребальной стражи Вулкана.
Воспоминание о нем, вернее, о его отсутствии, зажигало в груди Ксена искры гнева. Он понимал, что это недостойное чувство, но избавиться от него не мог. Голос Рахза вернул его к действительности:
— Сколько еще этих существ ты намерен убить, Пламенный Удар?
Тренировочная камера была завалена кибернетическими корпусами и отдельными деталями. Брызги и разводы масла и крови наводили на мысль о батальном полотне. Еще восемнадцать сервиторов с потухшими глазами, без движения, стояли наготове.
— Всех.
Рахз шагнул вперед, попав в поле зрение Ксена. Брат-капитан был в боевом облачении. И даже вооружен — с комбиогнеметом, закрепленным на спине. Он присел и поднял молот, которым Пламенный Удар пробил металлический череп сервитора.
— Тебе что-то надо, брат-капитан? — после недолгой паузы спросил Ксен, не в силах скрыть нетерпения.
Тот положил молот и выпрямился:
— Я могу предложить лучшее применение твоему боевому искусству.
Принесение Клятвы не только не укрепило праведного чувства долга Зау’улла, но еще сильнее взволновало Отца Огня. Даже в реклюзиаме он не смог обрести спокойствия. Пока слуги чистили и смазывали его доспех, он сосредоточился на горечи, переполнявшей разум, и способах избавления от нее. Не помогало ни прикосновение к розарию, ни повторение гимнов вере и стойкости. Он вызвал в памяти наставления Нома Рай’тана, посвященные самопожертвованию и укреплению путем страданий, но ясность не приходила, и груз отчаяния не становился легче.
— Вулкан мертв, — пробормотал он, вызвав испуганные переглядывания слуг, опасавшихся последствий мрачного настроения капеллана.
Броня казалась ему непомерно тяжелой, будто механизмам не хватало энергии, в мышцах появилась боль, воздух в боевом шлеме стал невыносимо душным, и он потянулся дрожащими пальцами к лицевой пластине, имевшей вид черепа.
«Это горе? — гадал он. Или недостаток веры? Как могу я направлять воинов, если мой собственный дух сломлен?»
Зау’улл смотрел перед собой, пока перед ним не возникло татуированное лицо Гор’ога Краска.
— Брат-капеллан?
Отцу Огня потребовалось несколько секунд, чтобы осознать, что Краск обращается к нему. Тот ждал ответа, но Зау’улл не слышал вопроса, только понимал, что его о чем-то спросили. Такая задумчивость стала слишком частой в последнее время.
— Я пришел сюда, в реклюзиам, ради очищения. — Доспех Краска поражал устрашающим великолепием. — Ты говорил, что можешь провести этот обряд над моей броней.
Зау’улл кивнул, с трудом припоминая их разговор: