Достойны ли мы отцов и дедов (СИ)

Еще одной причиной для поездки было привлечение дополнительных людей для проведения операции — обычного состава нашей банды было явно недостаточно. Отбор бойцов и оперативников из нашего времени требовал определенного времени на многочисленные проверки, а я хотел попытаться привлечь старых друзей. С одним из них, соратником еще по боям в Могилеве 1941 года, я встретился до того, как мы, после восстановления канала, отправились на вторую экспедицию в 1914 год…
Старшина Вяткин командовал взводом охраны на перевалочной базе возле Чкалова-Оренбурга. Было видно, что служба его тяготит, но старый солдат терпел, и в таком состоянии я его нашел и вытащил на приватный разговор.
— Здравствуй, Фрол Степанович, давно тебя не видел.
— И вам, товарищ подполковник, доброго утречка.
— Обижаешься, что забыл?
— С чего бы это, я всего лишь простой старшина, товарищ подполковник.
— Фрол Степанович, мне было нужно, чтобы тебя оставили в покое и не сильно со мной связывали. А своих я не забываю, и ты это прекрасно знаешь.
Вяткин ухмыльнулся и постарался скрыть улыбку в усах, но это не ускользнуло от меня.
— Это правда, Командир.
— Я вот что хотел спросить, не как командир, а как потомок.
Было видно, что он озадачен — мы вышли из привычной психологической модели поведения командир-подчиненный. Вяткин вопросительно уставился на меня.
— Ты, Фрол Степанович, знаешь, что у нас тоже была гражданская война, и сам воевал в империалистическую и в гражданскую. Каково оно было?
— Хм, вопросы ты задаешь, Командир.
Вяткин опустил голову. Я же прекрасно знал, что есть официальная правда, а есть та, что помнят реальные участники.
— Знаешь, Командир, страшно было, так же как у тебя в мире, когда все рушится и брат на брата идет. Такое впечатление, что мир взбесился и все ненавидят друг друга.
— А как в Красную Армию попал?
— По мобилизации призвали, выбора не было. Сначала белые, потом в плен попал и стал красным… Многие так из армии в армию, мало кто воевать хотел.
— Понятно.
Я замолчал, изредка поглядывая на старого боевого товарища, который опустил голову, как бы снова переживая давние события. Я решил задать самый важный вопрос.
— Скажи, Фрол Степанович, а если бы была возможность всего этого избежать, но чтобы царь остался на месте и не было революции.
— Это как? — старшина непонимающе на меня уставился, но взгляд его сразу стал очень настороженным.
— Предотвратить империалистическую войну, не допустить революции и соответственно гражданской войны. В общем, спасти около двадцати миллионов русских людей, никакого красного и белого террора, никаких ГУЛАГов и продразверсток, никаких эпидемий тифа, испанок, разрухи.
— Вот ты о чем, Командир.
Он опять замолчал. То, что Вяткин быстро сложил два плюс два, было понятно, он сидел и что-то обдумывал, потом, опустив голову, глухо заговорил:
— Нас в семье было семь братьев и две сестры. Трое на империалистической сгинули, двоих, Матвея с Петькой, бандиты на дороге убили, когда в город хлеб на продажу повезли в августе семнадцатого, Семка, младший, пошел добровольцем к большевикам, пока я на фронте был, и сгинул где-то под Царицыным. Сестры, да тятенька с маменькой в девятнадцатом умерли от тифа, один я остался из Вяткиных.
Он поднял голову, и я впервые на лице этого пожилого, повидавшего многое на своем веку мужчины увидел слезы.
— Я же слышал, как Санька Артемьев обещал Егору Кареву его батьку, погибшего в шестнадцатом царского офицера, найти. Ведь еще тогда поверил и подумал, что сам бы хотел своих родителей да братьев с сестрами увидеть да уберечь от смерти. Значит, получилось в другое время? А, Командир?
— Да, Фрол Степанович. Август четырнадцатого. Но сам понимаешь, это тайна, и если здесь узнают, — я чуть крутанул головой, — нам руки начнут выкручивать.
— Да понимаю, Сергей Иванович. Что от меня требуется? Ведь не зря же пришел.
— Мне нужны люди, наши, проверенные, кто готов работать в царской России и не бросится сразу воевать за свободу мирового пролетариата. Вон этот пролетариат почти до Москвы дошел и сколько безвинного народа положил. Просто мы, с нашим языком и манерой поведения, будем разительно выделяться и светиться как новогодние елки, а ты там жил и знаешь, что и как.
 
Вяткин кивнул, прекрасно понимая, про что я.
— Много людей нужно?
— Нет. Ты мне прощупай Маркова и Малого. Молодых не трогай, они неизвестно как себя поведут, долго проверять, времени нет. А вот Злой и Кукушка явно пострадали от советской власти, и этим надо воспользоваться.
— Понятно, Командир. Поговорю.
— Только так, чтобы не знали, куда и зачем их будут вызывать. Про девятьсот четырнадцатый сам им сообщу…
На этом наш разговор был закончен, но я не сомневался, что Вяткин всё выполнит в лучшем виде — я его знал, и старшина никогда не подводил.
Появившись на базе, я сходил в прошлое в Москву, пересекся с Судоплатовым, обсудил накопившиеся вопросы, потом сгонял на базу в Аргентине и проконтролировал отправку маяков в Парагвай, к генералу Белову, и в Боливию, где советская разведка начала активную работу по подкупу местных чиновников и организации мощной резидентуры. Насчет генерала Белова у меня были свои планы, но я их решил не раскрывать раньше времени. Под самый конец уже появился на основной базе под Чкаловым, где меня ждали три боевых товарища: Вяткин, Марков и Малой, которых своей властью я практически в приказном порядке забрал под свое руководство. По их горящим глазам я видел, что Вяткин намеками все же выдал друзьям основную причину того, что я их выдернул снова к себе, поэтому они без всяких вопросов проследовали за мной и, уже привычно расположились в БТРе, на котором мы должны были выехать в Перевальное. Перед самым выходом связался с Семеновым и коротко сообщил, что операция переходит в активную фазу, и в ближайшее время понадобится минимум два МИ-24 с лояльными экипажами. Васильев, который отвечал за безопасность всего комплекса в наше отсутствие, с нетерпением ждал возможности переговорить наедине. Его очень интересовало состояние дел по нашему новому проекту. Получив подробный рассказ, он заметно приободрился и доложил, что согласно моему приказу идет скрытая вербовка среди бойцов нашего первого потока, которые еще при полковнике Черненко перешли на нашу сторону. Вот из них мы и начали потихоньку формировать так называемую армию вторжения. Под это дело выделялась боевая техника, накапливались запасы горючего, продуктов, боеприпасов, средств связи и другого необходимого оборудования.
— В общем, так, Вадим, операция перешла в активную фазу. В ближайшее время возможна переброска в то время крупных партий боевой техники, для, так сказать, проявления нашего присутствия…
— Твой план?
— Да. Сейчас проводим подготовительные мероприятия, но на всякий случай готовь доверенных людей и собирай их на базе. Повод — есть подозрение, что не все бандеровцы подохли, и возможно новое нападение. Подготавливай Молодежное — будем в основном оттуда под шумок перемещаться. В Перевальном много не наработаешь, как начнем таскать технику — привлечем внимание.
Решив все дела и забрав у своей супруги, которая нашла и припрягла работать нескольких женщин, умеющих шить, упаковки с офицерской формой образца 1914 года, с чистой совестью отправился обратно в Перевальное. В принципе все стало работать как часы. Отлаженная система переброски войск и грузов уже не давала сбоев, и снова огромный ангар с установкой периодически заполнялся людьми, техникой, которую перебрасывали с места на место, организуя в тылу противника новый фронт и нарушая всю систему обороны немцев.
По местному времени в мире 1914 года к вечеру всё было готово для вылета. Проведя последнюю проверку, Женя, присев на дорожку по русскому обычаю, хлопнул себя по коленям, порывисто встал и пошел к замершему посередине площадки американскому вертолету, с которого начиналось изменение истории Российской империи.