Достойны ли мы отцов и дедов (СИ)
Где-то вдалеке, чуть больше километра, возле отдельно стоящего большого деревянного строения мелькали огоньки — очень похоже на использование ручных фонариков. Достав бинокль, с интересом стал рассматривать штук десять машин, пару бронетранспортеров с характерными очертаниями, и этого было вполне достаточно, чтобы понять, что тут на отдых остановилась какая-то немецкая часть. Чуть в стороне, ближе к кромке леса, обнаружилась позиция зенитной батареи малокалиберных автоматов, и, судя по положению орудий, они готовы были не только отражать нападение с воздуха, но и прекрасно работать по наземным целям. Налюбовавшись на далекие фигурки часовых, я вздохнул и связался с Ненашевым, который вроде как должен быть на связи.
— Дрозд, на связь.
Пауза, Ненашев не отвечал, хотя вроде как расстояние еще подходит для устойчивой шифрованной связи.
— Дрозд, на связь!
Прошло еще немного времени, и в наушнике пиликнул звук вызова.
— На связи, Феникс.
— Как и предполагали, деревня сожжена. На удалении километра, чуть в стороне до батальона противника на ночевку остановились.
— Надеюсь, ты не пойдешь на них в атаку?
— Не смешно. Там еще и зенитчики обосновались. Что там ребенок?
— Отогрелась. Спит, но все кричит от страха и скулит, как маленький щенок. Видно, много перенесла…
— Понятно. Присматривай за ней, я иду по маршруту. Часа через два радиоконтакт будет невозможен. После этого включаешься каждые полчаса на прием. Буду возвращаться, извещу.
— Вас понял, Феникс.
Через пару секунд добавил:
— Удачи, Сергей. Ни пуха…
— К черту…
Вот так вот поговорили. Я снялся со своей лежки и двинулся снова через лес в направлении искомого аэродрома, до которого было не менее двадцати километров.
Через полчаса ходьбы боль в ноге отошла на второй план и ощущалась как нечто само собой разумеющееся и уже не воспринималась как непреодолимый фактор, мешающий движению: побитый жизнью, но приученный войной к длительным походам организм вышел на рабочий режим.
Подойдя к кромке леса, вышел к проселочной дороге, отмеченной на карте, и снова минут десять прятался среди деревьев, присматриваясь и прислушиваясь, стараясь выявить хоть какое-то присутствие человека. Проехала одинокая машина, тускло освещая разбитую дорогу фарами, прикрытыми светомаскирующими накладками. Для приличия подождал еще двадцать минут, но все было тихо. Где-то в стороне переправы, откуда мы пришли, грохотала канонада, и небо изредка окрашивалось зарницами. Я поежился, примерно представив, какая плотность огня может давать такой грохот, и стараясь не думать о тысячах раненых и беженцах, оставшихся возле реки, двинулся через поле к темнеющей вдалеке полоске леса.
Все время оглядываясь и, можно сказать, боясь каждого шороха, осторожно ковылял по полю, периодически спотыкаясь о куски смерзшейся земли, без приключений умудрился добраться до спасительного леса — все-таки в боевой обстановке даже ночью на открытом пространстве чувствовал себя голым и беззащитным. Лес принял меня как родного, и, сверяясь с компасом, я пошел дальше в сторону аэродрома. Опа, а это что такое? Впереди явственно слышалось шелестение листвы, множество шагов и какой-то приглушенный шепот. Стараясь по шуму определить направление неведомых людей, резонно предположив, что простые грибники ночью по прифронтовому лесу шататься не будут, стал отходить в сторону, чтобы обойти и избежать ненужной встречи.
Ага, размечтался, с трудом успел спрятаться в кустах и с удивлением рассматривал через ночник фигуры, закутанные в плащ-палатки и одетые в шинели, с длинными винтовками в руках. Точно наши. Видимо, кто-то умный послал их в ночную атаку, пытаясь хоть как-то облегчить положение окруженных возле переправы. Они шли молча, шелестя в темноте опавшей листвой и цепляясь за ветви деревьев, растянувшись широкой цепью, и всей своей интуицией я понимал, что люди идут в бой — оружие было наизготовку, фигуры напряжены, и в любой момент бойцы были готовы броситься в атаку. Было в этом что-то обреченное, но при этом чувствовалась непоколебимость и уверенность в своем деле — люди шли на смерть, и от этого меня как-то передернуло. Передо мной возникло чумазое личико маленькой девочки Таи, родителей которой немцы сожгли в деревне, и она чудом успела убежать в лес. Вспомнил своего Славку и представил, как он бы так же по лесу гулял в одиночестве, и в душе стал подниматься гнев на всю эту войну. Как мне надоело прятаться, ждать с каждой стороны выстрел в грудь и удар в спину. Как-то само собой пришли воспоминания о летнем дне, когда мы с женой и ребенком прогуливались по набережной Севастополя. Вокруг гуляли множество легко и нарядно одетых людей, наслаждающихся летом, теплом и морем. Я иду, держа за руку сына и волей-неволей, стараясь, чтобы не заметила жена, кошусь на множество загорелых девиц, а супруга, все-таки заметив мой интерес, как-то спокойно вслух говорит: "Нагуливай, нагуливай аппетит, обедать все равно дома будешь", давая понять, что ничего не ускользает от ее всевидящего ока, и мы оба хохочем. Как давно это было, кажется, что в другой жизни.
Приглядевшись к солдатам, идущим в бой, я сумел рассмотреть, что многие из них в бинтах и, судя по некоторому разнообразию в одежде и оружии, можно было сказать, что передо мной отряд, собранный по-быстрому из имеющихся под рукой способных держать оружие бойцов, даже раненых привлекли. Прикинув направление движения, невесело ухмыльнулся про себя — такими темпами запросто могут вывалиться на открытое пространство и нарваться прямо на ночующий батальон немцев, прикрытый батареей зенитных пушек, и соответственно огрести.
Приняв решение, спрятав автомат и сняв ночник, скинув СВУ, я осторожно поднялся из кустов и, учитывая мой наряд — плащ-палатку, пилотку и сапоги, и даже бинт на руке, выглядел вполне соответственно этому разношерстному отряду. Там в лесу находился раненый Ненашев с ребенком, и в принципе можно было позаимствовать пару бойцов, чтобы вынести эфэсбэшного капитана к нашим. Поэтому догнав двух последних бойцов, я тронул одного из них рукой и тихо спросил:
— Браток, где командир?
Заросший щетиной худой и нескладный мужичок с коротким карабином в руках, очень похожий то ли на санитара, то ли на ездового, кивнул рукой в сторону.
— Где-то там был.
— Понятно, спасибо.
Я двинулся вдоль цепи, периодически спрашивая идущих бойцов, в поисках командира этого отряда. Когда мне указали на нужную фигуру, солдаты как раз уже подошли к кромке леса и остановились, не решаясь без команды выходить на открытое пространство. Я деловито двинулся к двум присевшим возле большого дерева людям в добротных шинелях, в свете тусклого фонарика с синим светом рассматривающих карту и тихо переговаривающихся.
Приготовив свои армейские документы, где я числился офицером разведотдела штаба 56-й армии, чтобы было меньше вопросов, криков и всяких обвинений типа "немецкий диверсант", и присел рядом с ними.
— Не помешаю, товарищи командиры?
Немая сцена. На меня уставились две пары глаз, блеснувшие белками в свете слабенького фонарика. Старший из них, с капитанской шпалой в петлице, оглядев меня с головы до ног, отметив неплохие сапоги на ногах, необычную винтовку с оптическим прицелом и, главное, пилотку с красной звездой. В конце концов, взгляд остановился на моих знаках различия пехотного капитана, которые я специально выставил на общее обозрение, немного распустив плащ-палатку. Ощущая себя в некоторой безопасности, в окружении десятков бойцов, капитан резко поднялся, но при этом спокойно спросил:
— А вы кто такой, товарищ капитан?
Второй, лейтенант тоже поднялся, но как-то нервно, при этом положив руку на кобуру.
— Капитан Кречетов. Войсковая разведка штаба 56-й армии.
Меня выслушали, переглянулись, и старший из них представился и сразу задал резонный вопрос:
— Капитан Спекотный. Документы?
— Ну, вообще-то в рейды документы не берут, но мы не в рейде, а попали в передрягу. Поэтому вот смотрите, — и протянул ему настоящие и достоверные документы, выписанные еще в Москве.