Достойны ли мы отцов и дедов (СИ)
— В тылу шестой полевой армии работала группа русских диверсантов. Командира группы опознали как некого капитана Зимина, который несет ответственность за убийство командира моторизованной дивизии СС "Райх" обергруппенфюрера Пауля Хауссера. По многим данным, в июле-августе этого года во время боев под Могилевом этот капитан занимался обеспечением связи с заговорщиками, которых мы разыскиваем, поэтому при его появлении меня сразу известили, и я незамедлительно вылетел на фронт.
Судя по выражению лица Гейдриха, он сам впервые от Канариса услышал такую трактовку событий под Фастовом, но свое мнение держал при себе. Но Гитлер уцепился лишь за одну фразу и стал ее развивать.
— Вы, Канарис, считаете, что заговорщиков много? Я думал, вопрос стоит об одном подлом предателе, продающем жизни наших солдат врагу, а вы говорите о целой организации?
— Да, мой фюрер. Один человек, находясь в Берлине или недалеко от вашей резиденции, вряд ли мог бы иметь информацию о передвижении отдельных дивизий и о расписании авианалетов на объекты русских. По тому, что противник в курсе наших стратегических планов и планов на отдельных участках фронта, можно сказать, что это некая группа, которая ставит перед собой пока еще не определенные цели, но при этом не имеет полной информации на фронтах.
Тут в разговор влез Гейдрих, которому, видимо, надоела позиция молчаливого слушателя:
— Есть еще одно наблюдение, которое может пролить свет на эту проблему.
Все, как по команде, повернули голову к нему.
— Сначала утечка информации происходила на участке фронта, в зоне ответственности группы армий "Центр", сейчас то же самое произошло в полосе группы армий "Юг".
Быстрее всего догадался Гитлер, за плечами которого был опыт интриг и борьбы при восхождении на олимп власти Германии. Он просто эмоционально выкрикнул:
— Гудериан.
Но на защиту легендарного основателя бронетанковых войск Германии встал Канарис, прекрасно знающий источник столь необычной информированности русских.
— Мой фюрер, это пока только предположение. Тут может быть замешан кто-то и из окружения генерал-лейтенанта Гудериана, адъютант, заместитель, начальник штаба. Мы эту закономерность тоже заметили и активно ищем предателей, но в разгар победоносной войны мы не можем вносить нервозность и создавать атмосферу недоверия среди генералов и солдат наступающей армии. Все это нужно делать, соблюдая режим секретности, чтобы не насторожить предателей и не дать им повода на время прекратить свою подрывную деятельность.
— Нет, нет и еще раз нет! Вся Германия должна знать, что мы делаем с предателями нашего священного дела. Вы, Канарис, слишком мягко относитесь к предателям, заигрывая с генералами, некоторые из которых скрывают свою гниль до самого конца. Я вам даю месяц, чтобы найти врагов, и вы, и Гейдрих будете обязаны раз в неделю отчитываться о результатах поиска. Я вам даю месяц, только месяц и не днем больше!
Тут снова подал голос Гейдрих, подчеркнуто официально и уважительно обратившись к Гитлеру:
— Мой фюрер, можно ли это расценивать, что даны особые полномочия для работы с нашими генералами?
— Вы можете делать все, что нужно, но это не должно помешать нашему наступлению на Москву. А теперь свободны.
Когда Гейдрих и Канарис вышли, Гитлер в раздумье ходил по комнате мимо стоявшего по стойке "смирно" Бормана. Он так ходил минуты две-три, громко дыша и разглагольствуя о заговорах, но внезапно остановился, поднял глаза на своего секретаря и сказал:
— Мартин, а ведь я ему не верю, он что-то знает.
— Кому, мой фюрер?
— Канарису.
Борман почтительно молчал, зная, что интуиция Гитлера редко обманывает.
— Мартин, пригласите ко мне чуть позже Гейдриха, мне показалось, что Канарис и его водит за нос.
— Да, мой фюрер.
* * *
В столовой, где был накрыт обед для приехавших на совещание генералов, стояла гнетущая обстановка. Все прекрасно понимали сложившуюся ситуацию и ждали принятия жестких мер фюрером за провал наступления на Москву. Генерал-полковник фон Рундштедт нервно ерзал на стуле, прямо всем своим естеством ощущая, как у него под ногами начинает гореть земля. Как профессиональный военный, он прекрасно понимал, что все неудачи на Восточном фронте так или иначе связаны с недостоверной разведывательной информацией, и те проблемы, с которыми столкнулись танковые группы Гудериана и фон Клейста, напрямую связаны с недочетами в работе разведки, проморгавшей масштабные фортификационные работы под Полтавой и Конотопом, переброску войск и подготовку многочисленных полевых аэродромов, на которых базировалась русская авиация, стянутая к месту прорыва. То, что противник сделал весьма удачную попытку перехватить стратегическую инициативу, пользуясь секретной информацией о направлениях ударов, и сумел настолько хорошо подготовиться, говорило о действительно серьезной утечке информации, и у "старого лиса" Канариса что-то было, раз он так себя спокойно и уверенно чувствует. Наверно, сейчас сидят там и обсуждают кандидатуру "козла отпущения", не зря же туда пригласили еще и Гейдриха, цепного пса Гиммлера.
Через полтора часа стало известно, что Канарис в срочном порядке вылетел в Берлин, а Гитлер заперся снова с Гейдрихом, и они что-то обсуждают. Градус напряженности повысился еще больше. Геринг и Лёр держались чуть в сторонке. Они не выглядели людьми, которые чего-то боялись в данный момент, понимая, что вся тяжесть обвинений в задержке операции "Тайфун" ложится на генералов вермахта. Еще через час снова собрали совещание, где уже обсуждались деловые вопросы, хотя и на нем присутствовал Гейдрих, спокойно, как удав, рассматривающий генералов. И от этого взгляда многим становилось неуютно. Все прекрасно понимали, что Гитлер поручил имперской безопасности найти и наказать виноватых, и Канарис, один из основных виновников провала на Восточном фронте, сумел вывернуться, подставив под удар вместо себя генералов вермахта.
Но, к всеобщему удивлению, никаких карательных мер не последовало, совещание прошло вполне спокойно, был намечен ряд мер по ускорению развертывания войск в сторону Москвы и пополнению личным составом и техникой моторизованных частей, понесших серьезные потери. Об ошибках разведки и пирровой победе под Полтавой и Конотопом Гитлер бросил с пафосом вскользь: "Победы переносить может всякий. Поражения — только сильный! Мы, немцы, сильный народ". Но это не успокоило ни фон Рундштедта, ни Гудериана.
Уже ближе к вечеру, после совещания, когда машины после нескольких проверок привезли отлетающих на фронт генералов, они увидели недалеко от своего "Ю-52" еще один самолет, принадлежащий Гейдриху, на котором он прилетел из Берлина. Возле их самолета стояли несколько офицеров СС, и когда генералы вышли из машины, не обращая внимания на адъютантов и охрану, люди Гейдриха целенаправленно подошли к Гудериану и фон Рундштедту. Старший из них, высокий светловолосый штурмбанфюрер, спокойно, деловито и без высокомерной издевки, присущей большинству эсэсовцев, спокойно спросил:
— Генерал-полковник фон Рундштедт? Генерал-полковник Гудериан?
Оба генерала подтвердили свои личности, ощущая надвигающиеся неприятности, прекрасно понимая, что люди, отправленные их арестовывать, прекрасно знают фигурантов в лицо.
— Генерал-полковник фон Рундштедт, вы арестованы, сдать оружие, ваш адъютант тоже отправляется с нами.
Два молчаливых крепких офицера СС деловито вытащили личное оружие, забрали портфели с документами у адъютанта, а в это время то же самое происходило с Гудерианом.
— Генерал-полковник Гудериан, вы арестованы, сдать оружие.
После чего разоруженных генералов в сопровождении охраны посадили в личный самолет начальника Главного управления имперской безопасности. Как только закрылась дверь, зачихали двигатели и чуть позже заревели, набирая обороты. Через пять минут крылатая машина с крестами скрылась в ночном небе Восточной Пруссии.