Пока смерть не разлучит...

Париж окутало густым туманом. Зеленая карета, которую Шамбон прислал за бывшим королем, чтобы избавить его от унижения ехать в позорной телеге, выбралась с улицы Тампль на бульвары. На всех перекрестках и площадях выстроились федераты и национальные гвардейцы, кое-где установили пушки, впереди кареты трусили верхом две сотни жандармов во главе с Сангером. Свернули на бывшую улицу Руаяль, которая теперь носила имя Революции. Двадцать тысяч федератов оттесняли от середины площади народ, явившийся поглазеть на казнь. На мосту стоял кабриолет: Филипп Эгалите тоже не мог пропустить это зрелище.
Людовик вышел из кареты; взгляд споткнулся о пустоту — от памятника его деду остался только двухметровый постамент. Со стороны Елисейских Полей к нему пристроили эшафот, выкрашенный красной краской.
Палач Сансон был без своего красного плаща, но король всё равно узнал его сразу. Людовик покорно снял коричневый редингот, развязал галстук, расстегнул ворот сорочки. Но связать ему руки?! Аббат де Фирмон уговорил его не противиться. Помощники палача связали королю руки за спиной его же собственным носовым платком, затем один из них обрезал ему волосы. Барабаны выбили дробь; поддерживаемый аббатом, Людовик поднялся по ступенькам на эшафот и встал на самый край, откуда его было видно народу. Барабаны смолкли.
— Я умираю невиновным во всех преступлениях, которые мне приписывают, — громко произнес Людовик. — Я прощаю тем, кто осудил меня на смерть. Молю Бога, чтобы кровь, которую вы сейчас прольете, никогда не пала на Францию.
Сантер дал знак барабанщикам — дальнейшие слова короля потонули в рокоте.
Его уложили на скамью лицом вниз. Шарль Сансон дернул за веревку — и через несколько секунд его сын Анри уже показывал парижанам отрубленную голову.
— Да здравствует Нация! Да здравствует Республика! Да здравствует свобода!
Пушки дали залп; в углу площади, у рва перед садом Тюильри, танцевали фарандолу. Высокий парень во фригийском колпаке схватил за руку Жанну Крапо и увлек ее в круг. Она улыбалась ему, когда он оборачивался, легко скакала под ритм барабанов, чувствуя себя частичкой чего-то большого и сильного, и была совершенно счастлива.
* * *
На постамент, оставшийся от огромной конной статуи Людовика XIV, водрузили античное ложе с обнаженным набальзамированным телом Мишеля Лепелетье — первого мученика Революции. Жак-Луи Давид, которому поручили организацию похорон, сам уложил складками ткань, прикрывающую тело ниже пояса, чтобы видно было рану в левом боку. На голову мученика возложили венок. У постамента дымились три курильницы с благовониями; для прощания нужно было подняться по ступеням с одной стороны и спуститься с другой.
После прощания огромный кортеж двинулся в Пантеон. Депутаты Конвента шли гуськом по обе стороны от катафалка; всю дорогу играла траурная музыка. Именем Лепелетье было решено назвать линейный корабль и переименовать в его честь два города: один — в Пре-Лепелетье, другой — в Сен-Фаржо [19], а на площади Пик поставить памятник герою. Пока же Конвент решил заново рассмотреть его проект реформы образования.
На заседание привели десятилетнюю девочку — Луизу-Сюзанну Лепелетье. Робеспьер взял ее на руки и обратился к присутствующим:
— Граждане, отныне это ваша дочь. Девочка, вот твои отцы.
Услышав слово "отцы", Луиза заплакала.
За поимку убийцы обещали десять тысяч ливров, однако торговец кроличьими шкурками из Форж-лез-0 получил только тысячу двести. И то сказать, он ведь не привел убийцу живым, а всего лишь донес куда следует на подозрительного постояльца, ругавшего Революцию. Когда отряд Национальной гвардии пришел на постоялый двор, подозрительный застрелился. При нём нашли свидетельство о крещении, выданное в Париже в ноябре 1763 года, и документ об увольнении из королевской гвардии, на обороте которого было написано:
"Мое свидетельство о чести
Пусть никого не беспокоят; у меня не было соучастников в удачном умерщвлении негодяя Сен-Фаржо. Если бы он не подвернулся мне под руку, я совершил бы прекраснейший поступок — избавил бы Францию от цареубийцы Орлеанского. Живите спокойно. Все французы трусы, и я говорю им:
 
 
 
Народ, злодействами заставивший молчать
 
и честь, и совесть! К жизни вкус угас.
 
Смерть — благодать, когда на лбу у нас
 
Из крови короля позорная печать.
 
 
Филипп Никола де Пари-старший, королевский гвардеец, убитый французами".
  
25
 
— Вот она, могилка, упокой, Господи, ее душу!
Сторож перекрестился. Свет факела выхватывал из темноты бурый могильный холмик с временным деревянным крестом. Поплевав в ладони, Дантон взялся за черенок и воткнул заступ в вязкий суглинок.
Земля раскисла от недавних дождей; скоро башмаки, чулки и полы редингота покрылись грязью. Докопав до крышки гроба, Дантон поддел ее ломиком; она треснула, развалившись на две половинки. В это время его молчаливый спутник насыпал в миску принесенный с собой белый порошок и стал размешивать, подливая воду. Сторож снова украдкой перекрестился: уж не чернокнижники ли это? Полночь-то есть уже или нет? Уйти бы от греха и дома запереться, да заступ-то с ломиком они у него одолжили, уйдешь — потом ищи-свищи…
Дантон наклонился над ямой; товарищ помог ему достать из гроба тело покойницы. Труп положили на вдавленную в глину крышку; вдовец стоял рядом на коленях, сотрясаясь от рыданий.
— Прости меня! — говорил он, всхлипывая. — Я был плохим мужем! Ты столько намучилась со мной! Но душой я всегда был верен тебе, ни одна другая женщина не могла… Прости! Прости!
Увидев, что он покрывает поцелуями мертвое лицо, спутник Дантона громко замычал и потряс его за плечо, чтобы прекратил. Изо рта покойной вылилась черная жидкость. Дантон вытер ее своим платком, встал и отошел в сторону; глухонемой занял его место и стал покрывать лицо покойницы белой массой из своей миски.
Дантон почувствовал, что продрог: февральский ветер леденил мокрую одежду. Бросил взгляд на пустой гроб в яме — его передернуло. Зачем, зачем это всё? Зачем теперь телега со столовым серебром и бельем из тончайшего голландского полотна, которую он отправил в Париж из Льежа, насильно присоединенного к Французской Республике, чтобы порадовать Антуанетту? Она тогда мучилась напрасными родами, а его не было рядом! Что ему теперь делать с двумя малыми детьми? Антуану нет еще и трех лет, Франсуа недавно исполнился год… Кто заменит им мать? Луиза им не родня, просто подруга Антуанетты, да она и сама еще дитя, ей всего шестнадцать. Такая чистая, наивная, набожная… Согласится ли она жить в одном доме с таким мужчиной, как он?..
Дантон сунул руку в карман за платком, потом вспомнил, что выбросил его. Пальцы нащупали какую-то бумагу. Что это? Ах да, письмо Робеспьера:
"Если в единственном несчастье, способном поколебать такую душу, как твоя, знание, что имеешь нежного и преданного друга, сможет принести тебе хоть какое-то утешение, будь уверен, что такой друг у тебя есть. Я люблю тебя как никогда и буду любить до смерти. С этого момента я — это ты".
Глухонемой показал Дантону слепок: готово. Неужели из этого можно будет сделать бюст Антуанетты? Скульптора, Клода Десена, Жоржу рекомендовали в большей степени ради его изъяна: по крайней мере, не проболтается. Посмотрим, насколько он хорош.
Могилу засыпали снова; сторож получил назад свои ломик и заступ, да еще и пачку ассигнатов в придачу.
* * *
Без парика герцог д’Айен выглядел непривычно: эти залысины, родимое пятно на виске… И всё равно он красив. Он не растратил ни капли мужского обаяния.
— Генриетта, дорогая. Я прошу вас: поедемте со мной.
Ах, если бы он говорил с ней так двадцать лет назад!