Пока смерть не разлучит...
Высадив топорами ворота, толпа устремилась в комендантский двор, на каменный мост, вынесла вторые ворота и остановилась у рва.
— Что вам нужно? — крикнули со стен.
— Опустите мосты! — проревела толпа.
— Уходите! А то будем стрелять!
— Мос-ты! Мос-ты!
Комендант был на стене вместе с тридцатью инвалидами, расставленными у амбразур, по обе стороны от ворот. Снизу послышались выстрелы, зачиркали пули. "Пли!" — скомандовал Делоне.
Нападавшие отступили, укрывшись в кухнях справа от каменного моста и в комендантском дворе, за дозорной стеной, но продолжали стрелять уже оттуда — в амбразуры и кухонные окна.
Флюэ выстроил свой отряд и десяток инвалидов во внутреннем дворе против ворот. За его спиной установили три пушки, заряженные картечью. Людвиг не чувствовал ни страха, ни растерянности. За свои тридцать семь лет он повидал и не такое; неужто он, потомственный военный, не отразит атаку этой голытьбы? Он велел проделать два отверстия в подъёмном мосту, чтобы стрелять через них из мушкетов. Однако нападавшие изменили тактику. Они больше не бросались на штурм густой толпой. У входа на мост поставили телегу с зажженной соломой, устроив дымовую завесу. Людвиг всё же смог разглядеть, что в комендантский двор втаскивают пушки, нацеливая их на ворота. В это время послышался барабанный сигнал — общий сбор.
Делоне в красном мундире стоял на стене; рядом барабанщик размахивал белым флагом.
— Крепость капитулирует! — хриплым, срывающимся голосом прокричал комендант.
— Спусти мосты! — кричали ему в ответ.
Флюэ отвел солдат от ворот, чтобы их не зашибло, если с той стороны в самом деле начнут стрелять, и пошел искать коменданта: что он еще выдумал, черт побери? Делоне был в зале совета и что-то писал, сидя за столом. Закончив, он аккуратно сложил листок, встал и шагнул к лейтенанту. Его морщинистое лицо было бледно, шишка на лбу торчала из-под сбившегося парика.
— Передайте им это, — сказал граф, подавая Людвигу записку. — Если они не согласятся на капитуляцию, я взорву крепость вместе с гарнизоном и всем, что в ней находится. В погребе — двадцать тысяч фунтов пороха, я не шучу.
Рука коменданта слегка дрожала.
— Стоит ли пускаться на такие крайности? — возразил ему лейтенант. — Гарнизон и крепость не пострадали, если не считать одного убитого инвалида и двух-трех раненых, ворота целы, у нас есть средства для защиты…
— Выполнять!
Флюэ подозвал барабанщика и пошел к подъемному мосту. Просунул в отверстие руку с запиской и помахал ею. С той стороны перекинули доску, по ней подошел офицер в мундире пехотного полка Королевы, взял записку и вернулся обратно. На какое-то время настала тишина, но потом воздух вновь взорвался криками: "Спусти мосты!"
Комендант выслушал отчет, еще больше ссутулившись. Ничего не ответил, только махнул рукой: ступайте. Людвиг вернулся к своему небольшому отряду и стал ждать: вот сейчас прогремит взрыв, и его карьера оборвется вместе с жизнью. Предупреждать своих людей или не стоит? Солдат готов встретить смерть в бою, но вот так… Половина швейцарцев еще не успели снять синие рабочие робы, в которых они таскали бочонки с порохом, — те самые бочонки..
К удивлению Людвига, через двор, торопясь, проковыляли четыре инвалида, открыли ворота и опустили мост. А как же?.. Но рассуждать стало некогда: ворвавшаяся толпа прижала солдат к стене и отобрала ружья. Флюэ успел заметить, что солдаты в блузах смешались с нападавшими, поскольку сами походили на мастеровых, но тех, на ком были красные мундиры, били и дубасили, чем попало.
— Мы пленные! — крикнул лейтенант.
Сильный удар в ухо отбросил его к стене и оглушил. Сквозь зеленые круги, вертевшиеся в глазах, он видел, что швейцарцы заслоняют его собой.
Из офицерских квартир доносились грохот, звон, шум, из окон полетели бумаги — это захватчики добрались до архивов. А толпа всё прибывала и прибывала. Задние, оказавшись во дворе, принялись палить по окнам, поубивав своих же. После этого недоразумения боевой задор утих, и мародеры потянулись к выходу, унося добычу. В это время раздался отчаянный вопль: "Аааа! Сюдаа!" Все задрали головы: за зарешеченным окошком металось бледное пятно. Про узников-то все и забыли! Несколько человек устремились на поиски, и вскоре один вернулся, торжествующе размахивая над головой звенящей связкой ключей.
Пленных швейцарцев и инвалидов погнали за ворота; Людвиг понял, что их собираются отвести в Ратушу. Улицы были полны народа, точно в праздник, только отовсюду — из окон, с крыш — сыпали бранью и проклятиями. Мальчишки запускали в пленных солдат камнями, женщины грозили кулаками. Растерзали двух инвалидов, ковылявших позади. Флюэ понял, что до Ратуши он не дойдет, и начал творить про себя молитву. "На фонарь!" — неслось со всех сторон. Уж лучше бы взрыв!.. Но тут к пленным пробились двое военных верхами, оттеснив беснующуюся толпу. Под этим эскортом они и вышли на Гревскую площадь.
Там было не протолкнуться. Вдруг на другом конце площади взметнулись радостные вопли, людская воронка закрутилась в обратную сторону, и вскоре навстречу швейцарцам вышли двое с пиками, за которыми следовала ликующая толпа. На пиках были насажены человеческие головы, в одной из них Флюэ узнал Делоне.
В спину упёрся пистолет. Лейтенант пошёл дальше и чуть не споткнулся о чей-то труп, лежавший в луже собственной крови. На фонарный столб вздергивали офицера; два инвалида дожидались своей очереди. Один из них плакал и показывал культю, из которой сочилась кровь.
Флюэ отделили от солдат и повели в Ратушу. В большом, богато украшенном зале с двумя каминами заседал какой-то комитет; люди входили и выходили, стояли, переговариваясь; шум и гул не стихали ни на минуту. Людвига поставили перед столом, один из членов комитета обратился к нему с гневной речью. Швейцарец понял, что его обвиняют в оказании сопротивления народу, он — причина кровопролития!
— Я солдат, я выполнял приказ! — Лейтенант слышал собственный голос словно сквозь вату. — Возможно, я и причинил кому-то вред, но лишь потому, что повиновался долгу офицера. Теперь мой командир мертв, и я готов служить французскому народу.
— Браво, швейцарец! — выкрикнул кто-то позади него; люди захлопали в ладоши. — Вина сюда!
В голове у Флюэ шумело, он с раннего утра ничего не ел, но был вынужден выпить за здоровье народа. В голове стучала мысль о фонарном столбе и товарищах, оставшихся на площади.
— Мы все готовы… служить… — проговорил он едва ворочающимся языком.
— В Пале-Рояль! — выкрикнул кто-то. Возглас тотчас подхватили: — В Пале-Рояль!
Людвиг похолодел. Пале-Рояль был рассадником парижской смуты; там-то его точно вздернут или порвут на куски. Он шел, машинально переставляя ноги. Тысячи лиц сливались в одно рябое пятно, крики, свист и улюлюканье — в адскую какофонию, сквозь которую прорывалось тяжелое дыхание солдат, шедших рядом и позади. Теперь они больше не были его подчиненными — только товарищами по несчастью.
Толпа в саду встретила их рукоплесканиями. Флюэ думал, что утратил способность удивляться, но… Их в самом деле приветствовали, не пытаясь причинить им зла. И всё же, когда один юнец резко вскинул руку, указывая на них пальцем, Людвиг инстинктивно закрыл голову локтем.
— Глядите, глядите! — ахнула молодая женщина. — У них на руках следы от кандалов!
Швейцарцев провели во дворец, заставили подняться на второй этаж и встать возле окон, чтобы их было видно из сада. Все окна были раскрыты нараспашку.
— Граждане! — закричал какой-то человек, указывая на них рукой. — Вот освобожденные узники Бастилии! Их держали в цепях офицеры и начальники, потому что они отказались стрелять в народ! Они заслуживают всяческого уважения!
Тотчас откуда-то взялась корзинка, которую пустили по кругу; когда она вернулась, в ней набралась горстка мелочи. Швейцарцев отвели в ближайшее кафе и накормили.
В них было трудно узнать солдат, которые еще сегодня утром стояли в дозоре или готовились отразить нападение. Одежда изорвана, лица и руки покрыты ссадинами и кровоподтеками… Флюэ заметил, что вместе с ними за столом сидит еще один человек в лохмотьях, которого он, однако, никогда не видел. Вид у него был безумный; он крошил хлеб на стол, а затем складывал по крошке в рот, усиленно жуя и что-то бормоча. Людвиг понял: это настоящий узник, освобожденный из Бастилии. Там было всего семь человек: четверо осужденных за подделку векселей, один юноша, упрятанный в тюрьму собственным отцом, чей-то внебрачный сын и еще непонятно кто — возможно, как раз этот сумасшедший.