Пока смерть не разлучит...
— Мы едем в Париж, чтобы накормить свой народ, — мягко сказал он. — Когда народ получит хлеб, мы тоже сможем покушать.
7
— Мы везём пекаря, булочницу и поварёнка! — кричали женщины, шедшие во главе кортежа. Народ высыпал на улицы и глазел на новое зрелище.
До Ратуши добрались около восьми вечера, когда уже зажигали фонари. Мэр Байи вышел на балкон и там, у всех на виду, вручил королю ключи от Парижа, после чего произнес небольшую речь. Сто девяносто лет назад Генрих IV покорил свой народ, не сразу признавший его королем, а ныне народ покорил своего короля! Ему рукоплескали, Людовик вымученно улыбался. Он тоже сделал короткое заявление, встреченное криками: "Да здравствует король! Да здравствует нация!" Ну, вот и всё. Прованс с женой укатили на другой берег Сены, в Люксембургский дворец, а королевскую семью отвезли в Тюильри.
Во дворце царил кавардак, всё вверх дном, повсюду рабочие, стремянки, мусор… Лафайет был поражен: ведь он же выслал вперед гонцов сообщить о прибытии короля, неужели за целый день нельзя было подготовить хотя бы одни апартаменты? Смущаясь, точно это он виноват, Жильбер заверил королеву, что добудет для неё всё, что потребуется.
— Не знала, что король назначил вас распорядителем гардероба, генерал Морфей, — ответила Мария-Антуанетга с насмешливым презрением.
Весь следующий день творилось полное безумие. Казалось, что всё население Парижа сбежалось в Тюильри. Неужели этим людям совершенно нечего делать? Мэру, членам комитета по снабжению и четырем городским комиссарам пришлось сократить свои визиты: народ то и дело требовал короля. Каждые четверть часа члены королевского семейства подходили к окнам и показывались народу, иначе напиравшая толпа грозила смести оцепление из национальных гвардейцев, выбивавшихся из сил. Депутации шли одна за другой; женщины с упорством рыночных торговок выставляли свои требования, которых с каждым разом становилось всё больше: теперь, когда хлеба стало довольно, они желали сбить цены на другие товары и даже настаивали на том, чтобы вещи, заложенные в ломбард, выкупили за счет казны! После того как Людовик и Мария-Антуанетта в очередной раз предстали на балконе, помахав рукой своим добрым подданным, женщины пришли просить королеву навсегда остаться в Париже. Та ответила, что это зависит исключительно от парижан: пусть перестанут проливать чужую кровь, иначе они с мужем покинут столицу. Людовик XVI велел опубликовать прокламацию: "Мы решили уступить вашей настойчивости и предоставить вам доказательства нашего доверия и любви, поселившись среди вас вместе с нашей августейшей супругой и нашим дорогим сыном. Вместо того чтобы служить предлогом для сборищ и беспорядков, наше присутствие в добром городе Париже должно, напротив, побудить всех добрых граждан восстановить в оном городе покой и порядок, вернуться к своим занятиям и трудам".
Из Версаля прислали мебель, обои, ковры и книги. Король ограничился тремя комнатами на первом этаже, выходившими в сад, рядом с залой швейцарцев, кордегардией и прихожей; королева заняла три остальные и еще антресоли, дети с гувернанткой устроились над её апартаментами (Жана Амилькара отправили в Сен-Клу); Мадам Елизавета обосновалась в павильоне Флоры; слуги и придворные тоже кое-как разместились, а вот министрам и депутатам пришлось искать себе жильё в городе.
Жизнь понемногу наладилась: после церемонии пробуждения король слушал мессу, завтракал, гулял в саду вместе с женой и детьми — до полудня, пока в Тюильри не допускали публику, — обедал ровно в час, принимал министров и занимался делами, читал в библиотеке, беседовал с тетушками Аделаидой и Викторией, когда они приезжали из Бельвю и оставались ужинать, сражался с Провансом на бильярде, пока Антуанетта играла на клавесине и пела, и в одиннадцать вечера прощался с придворными, явившимися пожелать ему доброй ночи. Все версальские традиции сохранили: по воскресеньям во дворец разрешалось приходить без пропусков, лишь бы одеты прилично. В первый же воскресный день посетителей явилось столько, что слуги с трудом пробирались по лестницам и через полные залы. И всё же разница была ощутима; национальные гвардейцы у дверей больше напоминали часовых в тюрьме, чем караульных во дворце. Перемена не укрылась даже от Шарля. Однажды вечером он подошел к отцу.
— Я хочу сказать вам кое-что важное, — начал он, придав своему личику серьезное выражение. — Почему народ, который вас так любит, вдруг рассердился на вас? Что вы такого сделали, чтобы так прогневить его?
Людовик вздохнул и промолчал. Он и в самом деле не знал, что ответить.
В это время депутаты Гильотен, д’Эгильон и Лепелетье де Сен-Фаржо сбились с ног, подыскивая помещение для Учредительного собрания. Они осмотрели не меньше двух десятков зданий — монастырей, церквей, рынков, галерей, театров, библиотек, но ни Сорбонна, ни Лувр, ни цирк Пале-Рояля, ни Опера у ворот Сен-Мартен не подошли. Завершив круг, они вернулись в Тюильри и наняли архитектора для перестройки Манежа, а пока проводили заседания в большой часовне при дворце архиепископа Парижского, где было тесно, душно… да ещё и рухнули хоры, придавив несколько человек. "Всё-таки мы не Англия", — не без злорадства подумал про себя Людовик.
Кто-то назвал Лафайета французским Кромвелем. Нет, если в рядах Национального собрания и отыщется новый диктатор, то не он. Маркиз — слишком большой аристократ для "Пивовара", а его идеализм станет главным препятствием на пути к власти. Все хотят пользоваться властью, не неся ответственности за неё. Как этот Мирабо, например, который предлагает королю свои услуги, заигрывая при этом с народом. Ему тоже не стоит доверять, не зря же собственный отец в своё время засадил его в тюрьму, решив, что он представляет собой угрозу для общества.
Кстати, пусть герцог Орлеанский убирается в Лондон, чем плести здесь интриги с Мирабо и содержать на свои деньги целую орду провокаторов. Какое-нибудь дипломатическое поручение придумать можно всегда.
Сколько раз в истории французских королей злейшим врагом правящего монарха оказывался его близкий родственник! Людовик XVI не такой уж простак, как многим бы хотелось; ему регулярно докладывают о том, с кем встречаются и переписываются его брат и кузен. Прованс спит и видит себя регентом при малолетнем племяннике; Орлеан, потомок регента, говорит, что ни о чём подобном не помышляет, но не упускает ни единой возможности навредить королю. Неужели он настолько злопамятен? Когда Филипп получил в наследство Пале-Рояль и вздумал извлекать из него доход, застроив парк уродливыми торговыми рядами, Людовик как-то в шутку сказал ему: "Что, кузен, говорят, вы открыли лавочку? Мы сможем вас видеть только по воскресеньям?" Король не считался острословом, однако эта случайно оброненная фраза в один миг облетела Париж, породив десятки эпиграмм и песенок. Над герцогом тогда потешались все кому не лень, ведь ему пришлось занять четыре миллиона в расчете на будущие барыши, а его лавки никто не желал арендовать или покупать, в то время как богатые владельцы соседних особняков, которым перекрыли вид на сад, затевали одну тяжбу за другой.
Печальный опыт озлобил Филиппа, но ничему не научил: он по-прежнему берет деньги в долг, только теперь — у английских банкиров. Неужели он не понимает, что, подцепив его на золотой крючок, от него потребуют каких угодно услуг? Если верить министру иностранных дел, нехватка хлеба в Париже была вызвана закупками зерна правительством Уильяма Питта через один частный банк, и здесь наверняка не обошлось без герцога Орлеанского.
Это ведь его провокаторы распалили толпу в Сент-Антуанском предместье полгода назад, еще до открытия Генеральных штатов, и натравили её на двух фабрикантов, которые потеряли всё свое имущество и едва успели спастись в донжоне Венсенского замка. Фабриканты хотели отменить акцизы, чтобы снизить цены на импортную муку и хлеб и получить таким образом возможность урезать жалованье рабочим. Между прочим, полиция позже выяснила, что среди мародеров, сжигавших готовый товар и выбрасывавших в окна мебель, не было ни одного из рабочих этих мануфактур. Да и с чего бы им было кричать: "Смерть аристократам!" и "Топить попов!"? Вмешательство французских гвардейцев отрезвило погромщиков, и тут явился владыка Пале-Рояля: горстями бросал в окно своей кареты деньги, призывая народ разойтись. Да разве народ разойдется, когда в него швыряют монеты? Потом появилась герцогиня, которой непременно нужно было проехать там, где гвардейцы построили баррикаду. Её пропустили; за ней устремились погромщики; в стычках погибло несколько десятков человек… Может быть, даже сотен. А главный виновник вышел сухим из воды — как и его зарубежные "партнеры"…