Похищенный наследник (ЛП)

Если так будет продолжаться дальше, я не смогу наверстать упущенное. Я провалю весь семестр.
Конечно, если Зверь убьет меня, не будет иметь значения, что я пропустила колледж.
Я рыщу по небольшому читальному залу, пробегая пальцами по пыльным корешкам. «Век наивности», «1984», «Уловка-22», «Кукла»...
Я делаю паузу. «Кукла» — это английский перевод «Lalka».
Я достаю ее с полки и перелистываю страницы. Затем я засовываю книжку под мышку и бегу обратно на первый этаж, где ищу на полках оригинальную польскую версию. Вот она — твердая обложка «Lalka» с кожаным переплетом, тисненым цветочным принтом. Теперь у меня есть одна и та же книга на обоих языках.
Мое сердце колотится от бега и восторга от того, что я нашла. Я отнесла книги в свою комнату и легла на кровать, чтобы изучить их. Я кладу их рядом, открывая каждую на первой главе:
 В начале 1878 года, когда политический мир был озабочен договором Сан-Стефано, выборами нового Папы Римского и вероятностью европейской войны, варшавские бизнесмены и интеллигенция, посещавшие определенное место на Краковском Предместье, не менее остро интересовались будущим галантерейной фирмы Я. Минцеля и С. Вокульского. 
Вот он: тот же абзац на английском, а затем снова на польском. Я могу читать предложение за предложением, сравнивая их. Это не так хорошо, как учебник языка, но это лучшее, что есть. Целые страницы предложений, которые я могу сравнивать, чтобы выучить лексику и синтаксис.
Польский — чертовски трудный язык, я уже знаю это из разговоров с Кларой. Некоторые звуки настолько похожи, что я едва могу их различить, например, «ś» и «sz». Не говоря уже об использовании падежей и почти противоположном порядке слов по сравнению с английским.
Тем не менее, у меня есть все время в мире, чтобы поработать над ним.
Большую часть дня я лежу на кровати, прорабатывая первую главу книги на обоих языках. В конце концов я останавливаюсь, когда у меня болят глаза и кружится голова.
Как раз когда я закрываю книги, Клара входит в мою комнату, неся поднос с ужином. Я поспешно запихиваю книги под подушку, на случай, если она заметит, чем я занимаюсь.
— Dobry wieczór, — говорю я. Добрый вечер.
Она кротко улыбается мне, ставя поднос на стол.
— Dobry wieczór, — отвечает она, с гораздо лучшим произношением.
— Где все? — спрашиваю я ее по-польски. На самом деле, я говорю «Gdzie mężczyźni?» или «Где мужчины?», но давайте использовать смысл предложения и игнорировать тот факт, что у меня вербальная сложность пещерного человека.
Клара понимает меня достаточно хорошо. Она бросает быстрый взгляд в сторону двери, как будто думает, что они могут вернуться домой в любую секунду. Затем она качает головой и говорит: — Nie wiem. Я не знаю.
Может быть, она действительно не знает. Я сомневаюсь, что Миколаш дает своей горничной копию своего расписания. Но Клара умна. Наверняка она знает гораздо больше о том, что здесь происходит, чем ожидают мужчины. Она просто не хочет мне рассказывать. Потому что это бессмысленно. Потому что это только навлечет на нас неприятности.
Я сажусь перед подносом, на котором, как обычно, гораздо больше еды, чем я могла бы съесть. Тут жареная курица с розмарином, картофель с лимоном, обжаренные брокколи, свежие булочки, а потом я вижу маленькую тарелочку с гарниром, похожим на десерт.
Блюда всегда фантастические. Я показываю на поднос и говорю: — Ty robisz? — Ты готовишь?
Клара кивает.
— Tak.
Да.
Зная, что Клара потратила столько усилий на приготовление еды, я чувствую себя виноватой за все те случаи, когда отказывалась есть.
— Твоя еда потрясающая, — говорю я ей по-английски. — Ты должна быть шеф-поваром.
Клара пожимает плечами, краснея. Она ненавидит, когда я делаю ей комплименты.
— Ты напоминаешь мне Альфреда, — говорю я ей. — Ты знаешь Альфреда из «Бэтмена»? Он хорош во всем. Как ты.
Клара улыбается своей улыбкой Моны Лизы — загадочной, но, надеюсь, довольной.
 
— Co to jest (пол. Что это такое)? — спрашиваю я, указывая на тарелку с десертом.
Оно похоже на свернутый блинчик, посыпанный сахарной пудрой.
— Nalesniki (блинчики с начинкой), — говорит она.
Я отрезаю кусочек, хотя еще не полностью доела свой ужин. На вкус это действительно похоже на блинчик, с какой-то сладкой сливочно-сырной начинкой внутри. На самом деле, это лучше, чем все блины, которые я когда-либо ела — толще и ароматнее.
— Pyszne! — говорю я ей с энтузиазмом. Восхитительно!
Она усмехается.
— Mój ulubiony, — говорит она. Мое любимое.
Когда я заканчиваю есть, я оглядываюсь в поисках своего танцевального боди. Я хочу переодеться, чтобы попрактиковаться в танцах перед сном.
Я нахожу его, выстиранным и сложенным в комоде. Но я не вижу никакой другой одежды — толстовки, джинсов и кроссовок.
— Gdzie są moje ubrania (пол. Где моя одежда)? — спрашиваю я Клару.
Клара краснеет, не встречая моего взгляда.
— Jest dużo ubrań, — говорит она, жестом показывая на шкаф и комод. Там много одежды.
Как странно. Зачем ей понадобилась моя одежда?
Ну, это неважно. В боди я нуждаюсь больше всего.
Жаль, что у меня нет пуантов. Танцевать босиком можно, но я не могу заниматься всем, чем хотелось бы.
Да и место для этого мне нужно получше.
Переодевшись, я отправляюсь в свое крыло в поисках лучшего танцевального зала. В восточное крыло никто не заходит, кроме меня и Клары. Я привыкла считать его своим собственным пространством, хотя Миколаш никогда не говорил, что я могу пользоваться другими комнатами.
Осмотрев все помещения, я решила, что комната для рисования подойдёт лучше всего. В ней больше естественного освещения и меньше всего мебели.
Я потратила около часа на перестановку мебели в соответствии с моими целями. Я переставила все стулья и столы на одну сторону комнаты, затем свернула старые ковры, обнажая голый деревянный пол. Также я сложила мольберты и чистые холсты, убирала все запасные художественные принадлежности, большинство из которых все равно были испорчены — тюбики с засохшей краской, заплесневелые кисти и огрызки угля.
Теперь у меня много места. Но мне все еще не хватает самой важной вещи.
Я спускаюсь вниз, чтобы найти Клару. Она на кухне, отмывает столешницы. На ней перчатки, чтобы защитить руки, но я знаю, что ее кожа все еще чувствительна от всей той работы, которую она делает здесь. Это не ее вина, что здесь все еще пыльно и мрачно — просто слишком много работы для одного человека. Чтобы содержать это место в чистоте, нужна целая армия. Особенно с такими идиотами, как Йонас, которые снова и снова устраивают беспорядок.
— Клара, — говорю я с порога. — Potrzebuję muzyki. — Мне нужна музыка.
Она выпрямляется, слегка нахмурившись.
Мне кажется, она раздражена тем, что я ее прервала, но потом я понимаю, что она просто задумалась.
Через минуту она снимает перчатки и говорит: — Chodź ze mną. — Пойдем со мной.
Я выхожу за ней из кухни, прохожу через бильярдную, затем поднимаюсь по черной лестнице в ту часть дома, которую я раньше не видела. Здесь просто и тесно — возможно, когда-то здесь были комнаты для прислуги.
Клара ведет меня на чердак, который тянется по всей длине центральной части дома. Это огромное помещение, заставленное бесконечными стопками коробок и грудами старой мебели. Здесь же, похоже, обитает половина пауков штата Иллинойс. С пола до потолка свисают листы старой паутины. Клара нетерпеливо проталкивается сквозь них. Я следую за ней на почтительном расстоянии, не желая встречаться с паукообразными и быть достойной такого рода вознаграждения.
Клара роется в коробках. Надеюсь, она знает, что ищет, потому что мы можем провести здесь сто лет, так и не дойдя до конца. Я вижу пожелтевшие свадебные платья, стопки старых фотографий, детские одеяла ручной вязки, поношенные кожаные туфли.