Коммуналка: Добрые соседи (СИ)

Потом, у дома, ей их отдадут.
И помогут отнести.
И все-то, что сестры Красновские, что Ниночка, что Толичка, что Тонечка проводят Эвелину взглядами. А она пройдет, стараясь не думать о том, что прячется в чужих глазах.
Ничего хорошего.
— Устали? — Матвей Илларионович протянул флягу с чаем. Фляга была зачарованной, а чай — крепким до горечи и горячим.
— Немного.
— Могу отвезти вас домой.
— Не стоит, — Эвелина сделала глоток и стало немного легче. — У вас ведь были планы. Нет нужды их ломать.
Он кивнул.
И флягу убрал во внутренний карман мундира. А Эвелина подумала, что не отказалась бы посмотреть на своего спутника в обычной одежде. Сказать? Или он столь привык к форме, что не мыслит себя без нее? И вовсе просьба ее будет неуместна.
— Вам и вправду здесь не место, — он редко заговаривал о чем-то серьезном. Обычно о погоде или вот книгах, или еще о кино, которое любил, притом не просто любил, но мог о нем говорить, что было… необычно.
— Мне нигде не место, — после представления Эвелина чувствовала себя опустевшей, обессиленной, словно выпила ее та нелепая, честно говоря, никчемушная совершенно роль. И сейчас особенно остро ощущалась ее неправильность, весь этот бестолковый пафос фраз.
— Это вы зря.
Матвей Илларионович коснулся ее руки.
— Совсем ледяные. Вы не замерзли? — и в голосе его слышалась настоящая забота, в существование которой так хотелось поверить.
— Нет. Просто… сосуды… особенность. Астра так сказала.
— Астра?
— Соседка. Она дива. Нелюдимая совершенно, но я ей верю. Иногда она помогает.
— А иногда?
— А иногда у нее сил нет. Она маленькая.
О соседке говорить было просто, тем паче ни неприязни к ней, ни особой симпатии Эвелина не испытывала.
— Дива…
— Если хотите, я вас познакомлю. Возможно, для ваших… планов она подойдет лучше.
— Не стоит. Я не привык отступать, — и обиделся, кажется. Конечно, кажется. Генералы, особенно столь деловитые, не станут обижаться по пустякам.
А машина остановилась.
И вечер пошел своим чередом. Очередной обыкновенный вечер в чужом доме. Бабушка назвала бы это приемом? Или нет? Гости. Дамы в нарядах и драгоценностях. Мужчины в костюмах. И среди них Матвей Илларионович выделяется, даже не ростом, он невысок и по-прежнему сутуловат, но… от него веет силой. И те, другие, которые выше и шире, которые важны и напыщенны, чувствуют ее. И теряют, что лоск, что уверенность.
А Эвелина… пожалуй, она наслаждается моментом.
Причастностью.
Восхищением… она улыбается и что-то отвечает. Кивает. Изображает счастье и любовь, это на самом деле несложно. Еще одна роль и куда проще той, которую она играла на сцене.
— Ах, какая удивительная пара… — вздыхает хозяйка дома, смахивая слезу. Она почти искренна в своем восторге, в отличие от супруга, которому ни Эвелина, ни Матвей Илларионович не нравятся, но он терпит.
Он понимает момент.
И тоже лепечет что-то, стараясь проявить дружелюбие к гостю из Москвы, потому как этот гость рано или поздно в Москву вернется, и как знать…
— И все-таки вы устали, — Матвей Илларионович четко уловил тот момент, когда Эвелине стало вдруг тошно. От места этого, от обилия золота и хрусталя, который собирали и выставляли, красуясь богатством, от людей и запахов. — Я отвезу вас домой.
— Ничего страшного.
— Мне решать, — все-таки он был генералом и не любил, когда ему перечили. Эвелина не собиралась. Она позволила подать тонкое пальтецо с несколько полинявшим воротником, былую красоту которому не вернула и покраска. И оперлась на руку.
Подумалось, что теперь хозяева не только вздохнут с облегчением, но и получат возможность обсудить неудобных гостей.
Пускай.
— Завтра возьмите шубу, — попросил Матвей Илларионович, вытащив портсигар. Посмотрел на Эвелину и убрал. — А то холодает…
— Курите уже, — Эвелина согласилась, что холодает, что пальто, единожды перелицованное, весьма скоро придет в негодность, и надо бы новое заказать. Именно заказать, ибо то, что в магазинах продают, она и под страхом смерти не наденет.
 
— А вы?
— А я постою… смотрите, какие звезды. Крупные, правда?
— Большая медведица, — он не стал чиниться и уговаривать ее сесть в машину, но достал свою сигаретку, закурил. — А вон полярная звезда… и там вот Малая медведица. Правда, больше я ничего не знаю.
— Я и того не знаю.
Эвелина вдохнула полной грудью сыроватый воздух и предложила:
— Пройдемся? Тут недалеко. Или вам стоя удобнее?
— Стоя, сидя, лежа… до войны я вообще не курил, а там… — он затянулся. — Там… пахнет плохо. Ко всему привык, а к запаху вот не сумел. Спасибо вам.
— За что?
— На меня не смотрят как на идиота.
— Вряд ли на вас и раньше смотрели как на идиота, — Эвелина потрогала волосы. Полночи придется волосы отмывать, потом сушить… и снова не выспится. — Вы для этого слишком… не знаю, как выразиться, но поверьте, они чувствуют силу.
— А вы?
И взгляд этот внимательный. И он все еще некрасив, только почему—то это обстоятельство не имеет значения.
— И я, — согласилась Эвелина и оперлась на руку.
— И… как вам?
— Нормально. В силе нет ничего плохого. Туда идемте. Если через переулок, то получится быстрее даже, чем на машине. Только… скажите, чтобы вас забрали.
— Я запомню дорогу.
— Нет. Порой здесь неспокойно. Ничего серьезного, но в кордебалете говорят, что грабят. Слегка.
Он только усмехнулся. Да, пожалуй, боевому офицеру меньше всего стоит опасаться уличных грабителей.
— Давно вы в этом городе?
— Всю жизнь. Правда, сначала мы жили в другом месте. Мама и бабушка. И еще отец, — при упоминании о нем Эвелина поморщилась. — Война сюда не дошла. Я помню это время, я ведь была достаточно взрослой. Помню, что мама уходила на завод, что бабушка тоже уходила. А у меня школа. И нужно было хорошо учиться. Правда, учебников не было… и диктовали нам учителя сами. И задачи тоже сами составляли. И еще писали мы не на тетрадях. Откуда в войну тетрадям взяться? Приносили старые, кто сохранил, и там писали между строчек. А еще на обоях тоже… у Валентины Ивановны целый рулон нашелся. Но, наверное, вам такое слушать смешно.
— Ничуть.
Ночной город дремал. Время не такое и позднее, но дома темны, и в редких окнах виднеются огни. А вот фонари горят, правда, их мало, и поэтому узкая улочка, протиснувшаяся среди домов, заполнена тенями.
— Пару раз случались бомбежки, но… тоже, как понимаю, на излете… как-то даже линия фронта подошла, и многие собирались уезжать. Бабушка тоже хотела. А мама сказала, что мы должны остаться.
— И вы остались?
— Да. Было… страшно, — в этом, пожалуй, Эвелина призналась впервые, что себе, что мужчине, который шел рядом. — Потом… мы ходили помогать. Растаскивали завалы. И пожары тушили. Набивали мешки песком. Еще что-то делали, не помню уже даже что. Не важно. Все ведь закончилось?
— Закончилось.
— А потом вдруг сказали, что победа. Ее так долго ждали, что просто не поверили сразу. А когда поверили… люди выходили на улицы. Все вдруг забыли про ссоры и обиды. Обнимались. Поздравляли. И тогда мне показалось, что теперь-то все будет иначе, что, если победа, значит, зло уничтожено, а добро победило. Что теперь до конца мира все будут со всеми дружить и помогать…
Она покачала головой.
— А что было потом?
— Вам и вправду интересно?
— Пожалуй, что да, — Матвей Илларионович стряхнул пепел. — Если лезу не в свое дело, то… извините. Я понимаю, что с женщинами нужно говорить о прекрасном. Но где я, и где прекрасное?
Эвелина фыркнула.
— Потом вернулся отец, и жить стало сложнее. Мама умерла. Он женился вновь. И мы оказались лишними. Пришлось уйти. Бабушка в театре подрабатывала. Уже не играла. Не брали. Но связи сохранились. Знакомства тоже. Меня вот выучила. Устроила. Правда… наверное, действительно следовало выбрать другую профессию.