Белый кролик, красный волк

— Ты использовала лабиринт, чтобы изолировать их.
Она пожимает плечами, как будто это очевидный профессиональный ход.
— Таков был уговор, — говорит она. — Ты сказал, живыми, а живыми сложно. — Она мотает рукой из стороны в сторону, как водопроводчик, описывающий дорогой ремонт. — Я могла справиться только один на один.
Всего их одиннадцать, включая убитых, и это число беспокоит меня, но я не могу понять почему. Мы подходим к одному из них, который кажется чуть целее, чем остальные, бритоголовому молодому человеку, забившемуся в угол и свесившему подбородок на грудь. Если не считать кровавой царапины на щеке, могло бы показаться, что он спит.
— Давай возьмем его, — говорит Бел. — У него даже нет сотрясения мозга. Я его придушивала каждые две минуты. Его сетчатка поможет нам пройти через дверь.
Мы поднимаем его за подмышки, и его голова опасно болтается. «Одиннадцать», — думаю я. Что не так с этим числом? И тут я понимаю — я вижу вспышку красных листьев и зеленую форму фельдшера. Одиннадцать не делится на четыре, а агенты 57, которых я видел на операциях, всегда работали в группах по четыре человека.
— Бел, ты уверена, что всех…
БАБАХ!
Я падаю раньше, чем слышу выстрел. Горячая жидкость просачивается сквозь рубашку, но боли нет. Моя первая реакция — облегчение. Я закрываю глаза и сквозь веки вижу школьную крышу. «Наконец-то получилось», — думаю я.
Но у меня крови нет.
Это Бел. О господи, это же Бел. Она падает и тянет меня за собой. У нее остекленевшие глаза, дыхание перехватывает от боли, но она все равно прижимает меня к стене. Она вскидывает бритоголового мужчину за плечо, помещая его между нами и линией огня. Тот вздрагивает в такт еще трем выстрелам.
БАБАХ. БАБАХ. БАБАХ.
Запах крови в воздухе сгущается. С каждым вдохом я как будто делаю глоток крови, и меня чуть не тошнит. Над нашей человеческой баррикадой я вижу фигуру, ныряющую обратно в боковой туннель. Я вижу ее лишь мельком, но этого достаточно. Рита.
26, 17, 448,0,3337, 9, 1 миллиард, Пи, треугольники, косинусы, интегралы. Моя голова полна математической шрапнели, мои мысли разбиты выстрелами. Чувство, что сердце вот-вот вырвется из груди. Я едва слышу крик Бел.
— ПИТТИ!
Извиваясь, она выползает из-под громады бритоголового агента, и я с трудом поднимаюсь на ноги, думая только об одном: выплеснуть весь свой чистый, калечащий страх на лицо, руки, голос и швырнуть его в моего врага. Этого будет достаточно для разрыва сердца, достаточно, чтобы убить. Я — оружие. Они сделали меня таким, и теперь пусть расхлебывают.
Я кричу, пронзительно, и стучу зубами. Мой крик заполняет туннель, и я представляю, как мой страх следует за ним, невидимый и ядовитый, как нервно-паралитический газ. Рита выходит из укрытия, и наши взгляды встречаются поверх ствола ее пистолета.
«Подавись, мерзкая манипуляторша», — думаю я.
Она даже не моргает, прежде чем выстрелить. Я снова падаю, но на этот раз в меня попадают. В правом плече рвущее, жгучее ощущение, как будто кто-то прижал к ключице автомобильную зажигалку. От моего крика зубы сотрясаются до самых корней. Моя спина касается пола. Белла смотрит на меня сверху вниз, и только когда слезы высыхают, я вижу ее облегчение.
— Ты в порядке! — кричит она. — Тебя едва задело. А теперь беги! — Еще выстрелы, еще сотрясения. У Бел есть пистолет.
Она стреляет, укрываясь мертвым оперативником, ее глаза горят.
— Беги! — снова кричит она, мотая головой назад.
Всего в двух метрах позади нас зияет дверной проем. Она прикрывает меня, тратя свои пули, чтобы я мог убежать. Я колеблюсь. Ты не можешь ее бросить. Только не сейчас. Не снова. Господи, как болит плечо.
Я перекатываюсь на живот и на локтях ползу мимо остывающего тела бритоголового мужчины. К его бедру пристегнут пистолет, и я хватаю его. Он тяжелый и чужеродный в моей руке. Я с трудом встаю на колени, гляжу на Риту жгучими, полными слез глазами и отвожу спусковой крючок.
Черт! Отдача отбрасывает меня назад. Пуля вонзается в потолок, и осколки каменной кладки сыплются вниз. Кажется, будто плечо мне вырвали с корнем. Я моргаю, лежа на спине, пыль от осечки щиплет глаза.
 
Чья-то рука хватает меня за воротник и рывком поднимает на ноги.
— Питер Уильям Блэнкман, твою налево! — кричит Бел. Я едва вижу ее сквозь кирпичную пыль. — Если ты умрешь здесь, клянусь, я буду ненавидеть тебя вечно. А теперь беги.
Она сильно толкает меня. Теряя равновесие, я бегу, и пистолет, как якорь, тянет мою простреленную руку вниз. Последнее, что я вижу, прежде чем ввалиться в дверной проем, — это силуэт моей сестры, уходящий в пыль.
На охоту.
 РЕКУРСИЯ: 5 ДНЕЙ НАЗАД 
Рита сложила руки на груди, ее карие глаза терпеливо наблюдали за мной. Стоя в окровавленном платье, она излучала неприятный хирургический прагматизм. За ее спиной огромная металлическая дверь была распахнута настежь, готовая поглотить меня целиком.
— Ты всего боишься, — сказала она, — а я ужасно страшная.
Я думаю об этих карих глазах, уверенно глядящих поверх дула пистолета, направленного в голову моей сестры…
Да, думал я тогда и думаю сейчас, вы действительно страшная.
 СЕЙЧАС 
Парадная дверь 57 распахнута настежь, тяжеленная, как ворота мавзолея. Вместо Риты с дерзко скрещенными на груди руками из дверей врассыпную выходят мужчины и женщины.
Они спешат, опустив головы, молча рассеиваются по туннелям, и только их тени порхают по кирпичам. Их здесь десятки. Я смутно узнаю пару-тройку из них — аналитиков, которых видел во время своего первого визита. Их руки пусты, никто не несет ни бумаг, ни ноутбуков.
Мое дыхание, прерывистое и болезненное, замирает в груди. Я съеживаюсь в своей кирпичной щели, уверенный, что кто-то из них заметит меня и закричит в яростном узнавании. Пистолет — мертвый груз в моей руке. Я вздрагиваю и пытаюсь представить себе, что снова нажимаю на курок, но не могу.
А секунды идут, и никто не приближается ко мне. Мой затуманенный страхом мозг постепенно анализирует схему их бегства.
Случайные дверные проемы. Должно быть, они движутся к выходам, выбирая кратчайший путь на открытый воздух. Они не охотятся за мной. Они убегают. «От чего вы бежите?» — задаюсь я глупым вопросом. И вдруг все становится очевидным.
Вы бежите от нас.
Они шпионы, а не солдаты. Конечно. Наверняка у них есть протокол для таких случаев, и в критической ситуации они всегда готовы к отступлению. Никакой паники, организованная эвакуация. Что им защищать в этом месте? Это всего лишь оболочка, маскировка. Однажды обнаруженная, она уже бесполезна. Важна для них только информация, которую они охраняют. В тот момент, когда команда стрелков начала звать подмогу в свои наушники, они наверняка уже сбрасывали документы в печи и вбивали в компьютерах команды удаления. Данные, их главная ценность, будут сохранены целыми и невредимыми в каком-нибудь другом секретном месте.
Но единицы и нули на жестком диске не единственный способ хранить секреты. Последнее хранилище — это сами шпионы, секреты, вписанные в архитектуру их мозга, и поэтому они бегут, спасаясь, разбегаясь, как олени, чтобы сбить с толку преследующего их хищника. Хищника, который носит лицо моей сестры…
…и мое.
— Ты сам кого хочешь напугаешь, Пит.
Спасибо, Бел, я постараюсь не посрамить тебя. Твои слова очень много для меня значат. Я жду, пока скроется из виду последний — дородный мужчина с разбитым носом. Я крепче сжимаю пистолет и иду к открытой двери пустой оболочки бывшего 57.
Офис — это кладбище пустых компьютерных экранов с проводами, торчащими из их задников, как нервные пучки, где процессоры были вырваны и отправлены в мусоросжигатель.