Белый кролик, красный волк

Сестра перевела взгляд с моих голых ног на пакет с пончиками, а оттуда — на вымазанный в сахарной пудре рот. Она смягчилась.
— Приступы становятся тяжелее, — заметила она. — И ты покупаешь еду вне дома, чтобы скрыть это. Пит… — Я понял, что она окончательно проснулась и сложила два и два. Мы с ней были вместе, когда на прошлой неделе я спустил последние карманные деньги на комиксы. — Откуда у тебя деньги?
Я оставил вопрос без ответа.
— Бел, пожалуйста… Мама наверняка слышала звонок в дверь. Не говори ей ничего. Скажи, что это приходил курьер, но ошибся адресом. Скажи ей…
— Сказать мне что, Питер?
Я вскинул глаза, и сердце ухнуло. Мама стояла на лестничной площадке, не спеша завязывая пояс на халате.
Все вопросы, которых следовало бояться, были заданы. И то, о чем спрашивала Бел, и еще один, контрольный. Самый страшный.
— Питер, ты что, украл у меня?
Сгорая со стыда, задыхаясь рыданиями и невнятными оправданиями, я сбежал. Бросился вверх по лестнице и спрятался в своей комнате, захлопнув за собой дверь.
Я осел на пол. Пончики выпали из рук и покатились по ковру, оставляя за собой сахарные дорожки, похожие на галактики. Я смотрел на них с ненавистью, с ненавистью к тому, как нуждаюсь в них, и с ненавистью к стыду, который толкнул меня на тайное приобретение. Супергерои и математики осуждающе смотрели на меня со стен. Галуа презрительно фыркнул.
«Сдаешься, — прошептал он. — Трус».
Но они были моими друзьями — они не могли долго сердиться на меня. «Вставай, — сказали они. — Реши эту проблему. Ты сможешь. Это всего лишь уравнение. Поднимись и подчини его своей воле».
И как можно винить их за такие разговоры — половина из них умерла до 1900 года.
Я подошел к столу и открыл самый верхний из стопки блокнот в твердом переплете. Над бледно-красной линией вверху страницы было написано одно-единственное слово:
АРИА
А ниже всю страницу занимала цепочка уравнений. Во мне боролись отчаяние и надежда, и в конце концов надежда одержала верх — как всегда. Я придвинул стул, поежился от прикосновения холодного пластика к голой коже и принялся за работу.
Самая быстрая вещь во Вселенной — свет в вакууме — движется со скоростью 299 792 458 метров в секунду. Это большое число, но его еще придется возвести в квадрат, чтобы вычислить энергию, которая вырабатывается в килограмме урана, разрываемого на частицы в момент апофеоза ядерного деления. В «Малыше» — атомной бомбе, детонировавшей в небе над Хиросимой в пасмурный августовский понедельник 1945 года, — было шестьдесят четыре килограмма урана. Из них фактического распада достигли всего лишь 1,38 процента, но взрыв все равно сровнял с землей бетонные здания, вызвал огненный шторм, распространившийся на двухмильный радиус, и за долю секунды убил более шестидесяти шести тысяч мужчин, женщин и детей. А началось все с расщепления атомного ядра диаметром менее четырнадцати тысячных миллионной доли миллионной метра.
Метра, который преодолевает свет со своей скоростью.
Математика правит миром: светом, силой тяготения, реками, лунами, умами, деньгами. И все, все на свете взаимосвязано.
И вот, под присмотром Бернелл, Эйлера и Эйнштейна, мужчин и женщин, открывших математику квазаров, лабиринтов и пространства как такового, я погрузился в числа, пытаясь вычислить математику самого себя.
Я искал способ исправить эти уравнения, способ переделать себя и стать храбрым.
 СЕЙЧАС 
Резкий визг тормозов пробуждает меня ото сна.
Мама за рулем осыпает проклятиями черный «форд», выскочивший перед нами без всякого предупреждения. Я смаргиваю остатки сна, и пончики вместе с ножами и грибовидными облаками становятся зернистыми и растворяются вовсе.
Что мне снилось? Уже не помню.
Я считаю вполголоса и жду, пока все в животе уляжется и пульс придет в норму.
Помнится, я где-то вычитал, что в автомобильных авариях человеческое тело способно выдержать (очень кратковременно) перегрузки до ста g. То, что я чувствовал сейчас, не составляло и двух процентов от этой величины, но и этого было достаточно, чтобы забили тревогу все мои внутренние колокола. Слышали сказку про мальчика, который кричал «Волки!»? Так вот, в эту минуту каждое нервное окончание в моем теле буквально вопит: «ВОЛК! ВОООООООООООООЛК! ВОЛК, ВОЛК, ВОЛК! Это птица? Это самолет? НЕТ, ЭТО ПРИШЕЛ СЕРЕНЬКИЙ ВОЛЧОК!»
 
— Ну что, — говорит мама. — Мы на месте.
Плотная пелена облаков укрывает Лондон, бледное солнце пробивается сквозь нее, как свет маяка в густом тумане. Музей естествознания нависает над нами соборными шпилями и арочными сводами. Осталось меньше трех часов до того, как мама получит тут свою награду, стоя прямо под скелетом синего кита.
Говорю же: сегодня важный день.
Бел смотрит на меня с соседнего сиденья:
— Поверь в себя, Питти.
Я делаю вдох и выпрыгиваю из машины. Бел сует руки в карманы пальто и неторопливо шагает вперед, а мама останавливает меня прикосновением к плечу.
— Анабель говорит, ты боялся сюда идти. Из-за страха испортить мне день. Так вот почему ты паниковал сегодня утром? — Я уставился в асфальт. — Ты никогда ничего не испортишь. Даже при всем желании. Питер, сегодня все состоится только благодаря тебе и твоей сестре. Моя работа, моя жизнь — ничего этого без вас у меня бы не было, ты это понимаешь?
Она обхватывает мое лицо ладонями и задирает мне голову вверх. Она вся светится гордостью и любовью.
— Я ужасно рада, что ты сегодня здесь со мной.
В огромные стеклянные потолки и арочные окна проникает свет, заливая бледно-серые скелеты.
С верха ленивой синусоиды китового позвоночника на нас взирает массивный череп самки синего кита по имени Хоуп. Пока я стою в очереди на вход, пересчитываю ее кости (двести двадцать одна), затем стекла в потолках над головой (триста шестьдесят восемь) и, наконец, количество шагов, отделяющих меня от двери (пятьдесят пять, но число продолжает увеличиваться с пугающей скоростью). Ничего не могу с собой поделать. Слава богу, я так и не начал курить.
Вокруг нас зал преображается. Кто-то выкрикивает распоряжения, эхом отражающиеся от стен, по плиточному полу скрипят колеса, позвякивают связки ключей на ремнях одетых в черное разнорабочих (их восемь), которые выставляют освещение и развозят по местам ящики с оборудованием.
— Как ты? — шепотом спрашивает Бел.
— Блестяще, феерично, непобедимо, восхитительно, превосходно, вне…
Она вздыхает, и я затыкаюсь.
— Слушай. Если дело будет совсем плохо, ты всегда можешь слинять отсюда, — она кивает на маленькую черную камеру, закрепленную под балконом металлической летучей мышкой. — А полюбоваться на то, как маму встречают овациями, всегда можно и в записи.
К нам направляется щеголеватый мужчина в сером костюме с планшетом для записей в руках.
— А, доктор Блэнкман, — бросается он к маме с приветствиями. — А вы, должно быть, Питер и Анабель. — Он выглядит слегка разочарованным, когда мама, а следом и Бел игнорируют его протянутую руку. — Рад познакомиться, — не отчаивается он. Он так вцепился в планшет, что костяшки кажутся белыми заплатками на его пальцах. — Спасибо, что согласились прийти пораньше. Если вы не возражаете, я объясню, как все будет происходить…
Он ведет нас к вздернутому концу костяного хвоста Хоуп.
— Сейчас, как видите, накрывают столы… Ах да, спасибо, Стивен, — он отходит в сторонку, пропуская рабочего в черной бейсболке, который катит колесом большой круглый стол. На черной коже его ботинка видна длинная глубокая царапина. Под кожей блестит металлический носок. — А само мероприятие начнется примерно через сорок пять минут.
Меня начинает мутить. В новом костюме у меня трясутся поджилки. Все тут слишком большое, слишком яркое, слишком громкое.