Белый кролик, красный волк

— Пит? — повторяет Ингрид уже настойчивее. — Нам правда пора…
— Постой.
Я смотрю на идеально ровные ряды блокнотов, которыми плотно заставлены все полки, сверху донизу, по двадцать…
А-а.
Вот же оно.
Блокноты прижаты друг к другу так плотно, что между ними и игральная карта не влезет. И в каждом ряду их по двадцать штук, кроме самого нижнего. Эта полка утрамбована не менее плотно, но лишь семнадцать корешков торчат наружу.
Я падаю на колени и выдираю книжки из стены, а там — да, там. Совсем незаметно, так как на верхнем стыке полка была подрублена, но левая стенка шкафа значительно толще, чем такая же стенка справа. Всего лишь пару секунд поковырявшись с ножом из ящика для инструментов, я нахожу щель и сдвигаю фальшивую перегородку.
Три блокнота стоят вплотную к гипсокартону. Я вынимаю их бережно, почти благоговейно, как священник мог бы обращаться со священным текстом или вирусолог с образцом смертельного вируса, и несу к столу. Их страницы пожелтели от возраста и загрубели по краям. Эти записи были спрятаны в шкаф давным-давно.
Мы берем по блокноту. Мои пальцы на долю секунды застывают в нерешительности перед тем, как открыть обложку, а Ингрид говорит:
— Пит.
Ее сдавленный голос заставляет меня застыть на месте. Я поворачиваюсь к ней. Она держит в руках открытую записную книжку. На внутренней стороне обложки нацарапаны два слова.
Красный Волк.
Я задерживаю дыхание, почти боясь, что, если я выдохну на бумагу, все мои ответы рассыплются в пыль.
Она снова переворачивает блокнот лицом к себе и так осторожно, словно снимает повязку с раны, перелистывает страницу. Она смотрит внимательно, но ничего не говорит.
— Ингрид? — Мне трудно дышать. — Что там написано?
— Я не… — она качает головой. — Тут как будто с середины, ничего не понимаю. Страниц не хватает.
Не хватает страниц? Например, страниц другого, более раннего блокнота? Не его ли читала Бел?
— Прочти мне.
Она облизывает губы, колеблется, потом начинает читать:
— «Как отмечалось ранее (см. запись от 31/1/95), предварительные данные позволяют заключить, что проявления гнева могут обостряться в синаптической петле…»
Петля. Меня прошибает озноб.
— «Повышение уровня адреналина допускает возрастание скорости и силы (доказательства неубедительны), но главное преимущество заключается в долгосрочной приверженности насилию».
Где-то в глубине сознания я слышу голос Бел, ее прерывистое дыхание, когда она стояла над размозженным черепом Шеймуса со спокойным, сосредоточенным воодушевлением человека, который занимается именно тем, для чего был послан на эту землю.
Я практиковалась. Всегда хотела этим заниматься.
Ингрид переворачивает страницу, задерживается.
— Пит, ты как…
— Читай. Дальше, — цежу сквозь зубы.
Она бледнеет и продолжает:
— «Очевидны преимущества для сферы обороны. Военная разведка осаждает, как пираньи. Наконец-то смогу купить новую стиральную машину!»
На секунду я чувствую себя совершенно потерянным, как будто плыву в темноте и до света много-много миль. Мама создала Бел.
Мама создала Бел.
В голове голос Бел нашептывает мне ответ, озвученный еще тогда, когда я спросил ее почему.
«Она действовала мне на нервы».
Когда мне страшно, я могу воспринимать слова слишком буквально, но иногда недостаточно буквально.
Почему ты мне ничего не сказала, Бел? Но я уже знаю ответ.
«Ты бы мне не поверил, Пит».
Поверил бы. Она — моя аксиома. Но поверила бы она в то, что поверил? Петли в петлях. Еще пять дней назад, до того, как Ингрид огорошила меня своей сущностью, я бы счел эту идею безумной. Не сейчас. Сейчас, поверх ее же голоса, когда она продолжает читать из записной книжки, я вспоминаю давний совет Ингрид:
Ну же, Пит, ты же математик. Это научный метод: скорректируй теорию в соответствии с полученными данными. Я здесь. Я — данное. Давай, корректируй.
Бел была запрограммирована такой.
Волна холода прокатывается по позвоночнику, но испытанный шок граничит с чем-то еще, чем-то теплым, даже успокаивающим.
 
Облегчение.
Она не виновата. После жутких, тошнотворных сомнений последних дней мне кажется, что я снова ощущаю твердую почву под ногами. Бел была создана такой, и все произошедшее не ее вина. Химия ее мозга была заточена на то, чтобы испытывать ярость, и она ничего не могла с этим поделать.
Я чувствую оцепенение, отрешенность. Ингрид продолжает читать, но я едва слышу ее:
— «…Самый крепкий фундамент для ярости, которая нас интересует, — это страх, но суперсолдат не может постоянно цепенеть от страха — это делает его дефективным. Страх должен быть представлен извне, транслируемый напарником, который может быть удален до начала боевых…»
Боже мой. Я чувствую непреодолимую жалость к сестре. Бел. Ужас. Я не могу себе представить, каково это — узнать, что твоя собственная мать намеренно запрограммировала тебе неврологическое расстройство…
— Ох.
Ингрид перестала читать. У нее опущены плечи и вид такой, словно ее сердце кровью обливается от жалости, как будто она услышала обо мне злую шутку и ждет, когда та дойдет и до меня. Она переводит взгляд с моего лица на второй блокнот, который я все еще сжимаю в руке.
Проходит секунда, и мой мозг наконец воспринимает услышанное.
…напарник…
Я медленно поднимаю второй блокнот и открываю обложку. На первой странице аккуратно выведены два слова.
Белый Кролик.
За свою жизнь я стал знатоком различных видов страха, но то, что я чувствую сейчас, сильно отличается от привычного бешеного копошения тревоги в грудной клетке. Теперь я чувствую ужас: холодный, тяжелый и неизбежный, как крышка гроба.
Мои пальцы онемели, стали непослушными. Трясутся, будто бы от холода. Я пытаюсь перевернуть страницу, но чем больше прилагаю усилий, тем сильнее дрожат руки. На пальцах остаются бумажные порезы, но я продолжаю возиться. Мои мышцы сговорились против меня. Это как стена Бел. Я не могу пошевелиться, не могу заставить себя взглянуть.
Ингрид высвобождает блокнот из моих рук. Я умоляюще поднимаю на нее глаза.
— Все в порядке, Пит, — говорит она. — Я с тобой.
Я прижимаюсь спиной к стене и закрываю глаза. Самым мягким голосом, который только есть у нее в арсенале, она начинает читать:
— «Для того чтобы субъект наиболее эффективно возбуждал склонность КВ к насилию, БК должен быть способен как поддерживать, так и передавать ощутимые кванты страха. Возможно, я смогу использовать существующий эмпатический механизм человеческого тела. Мы знаем, что пот, вырабатываемый при стрессе, содержит феромоны, которые провоцируют реакцию страха у млекопитающих своего вида, и что тревожные лицевые выражения вызывают беспокойство у смотрящего на них. Если феромоны БК можно усовершенствовать так, чтобы они помогали окружающим объектам более интенсивно реагировать на его мимику…»
«Лицевые выражения», — думаю я. Шпион в машине, Шеймус, Доминик Ригби, даже Таня Беркли в женском туалете три года назад: я помню ужас на их лицах, когда они смотрели мне в глаза, хотя именно я тогда был вне себя от страха и из последних сил старался не поддаваться панике.
Они смотрели прямо на меня. Паниковали тогда, когда паниковал я.
Помню голос Шеймуса, когда я опускался на колени на территории за нашей школой. Только подумай повернуться ко мне лицом, и я снесу тебе голову с плеч, так что она долетит до Баллимины. Тебе ясно?
Так вот почему ты не хотел, чтобы я поворачивался, Шеймус? Ты боялся, что, если заглянешь мне в глаза, мой страх станет твоим?
Его выражение лица за мгновение до того, как пуля моей сестры разнесла ему череп, идеально отражало мое собственное.
Передо мной, здесь и сейчас, лицо Ингрид искажено жалостью. Она ужасно хочет бросить читать.