Белый кролик, красный волк

Annotation
Семнадцатилетний Питер Блэнкман — гений математики, страдающий от панических атак. Боясь всего вокруг и отгородясь от внешнего мира, он находит утешение в упорядоченном мире логики и цифр, а также в поддержке своих немногочисленных близких: матери — ученого с мировым именем, сестры-близнеца Беллы и школьной подружки Ингрид.
Но внезапное покушение на мать и исчезновение сестры втягивают Питера в мир шпионских интриг, полный лжи и насилия, делают его участником настоящего триллера, в котором переплетаются семейные и государственные тайны.
Вооруженный лишь экстраординарными аналитическими способностями, юноша обнаруживает, что его самый большой недостаток становится главным преимуществом.
Том Поллок
1
СЕЙЧАС
РЕКУРСИЯ: 6 ЛЕТ НАЗАД
СЕЙЧАС
РЕКУРСИЯ: 5 ЛЕТ НАЗАД
СЕЙЧАС
РЕКУРСИЯ: 5 ЛЕТ НАЗАД
СЕЙЧАС
РЕКУРСИЯ: 3 ГОДА НАЗАД
СЕЙЧАС
РЕКУРСИЯ: 3 ГОДА НАЗАД
СЕЙЧАС
РЕКУРСИЯ: 2 ГОДА И 9 МЕСЯЦЕВ НАЗАД
СЕЙЧАС
РЕКУРСИЯ: 2 ГОДА И 9 МЕСЯЦЕВ НАЗАД
СЕЙЧАС
РЕКУРСИЯ: 2 ГОДА И 9 МЕСЯЦЕВ НАЗАД
СЕЙЧАС
2
РЕКУРСИЯ: 2 ГОДА И 6 МЕСЯЦЕВ НАЗАД
СЕЙЧАС
РЕКУРСИЯ: 2 ГОДА И 6 МЕСЯЦЕВ НАЗАД
СЕЙЧАС
РЕКУРСИЯ: 2 ГОДА И 6 МЕСЯЦЕВ НАЗАД
СЕЙЧАС
РЕКУРСИЯ: 2 ГОДА И 8 МЕСЯЦЕВ НАЗАД
СЕЙЧАС
РЕКУРСИЯ: 2 ГОДА И 9 МЕСЯЦЕВ НАЗАД
СЕЙЧАС
3
РЕКУРСИЯ: 5 ДНЕЙ НАЗАД
СЕЙЧАС
РЕКУРСИЯ: 5 ДНЕЙ НАЗАД
СЕЙЧАС
РЕКУРСИЯ: 5 ДНЕЙ НАЗАД
СЕЙЧАС
РЕКУРСИЯ: 5 ДНЕЙ НАЗАД
СЕЙЧАС
РЕКУРСИЯ: 5 ДНЕЙ НАЗАД
СЕЙЧАС
РЕКУРСИЯ: 5 ДНЕЙ НАЗАД
СЕЙЧАС
РЕКУРСИЯ
РЕКУРСИЯ
РЕКУРСИЯ
СЕЙЧАС
БЛАГОДАРНОСТИ
notes
1
2
3
 Том Поллок 
 БЕЛЫЙ КРОЛИК, КРАСНЫЙ ВОЛК 
Посвящается Джасперу. 
С появлением на свет. 
Эта история — ложь. 
 1 
 ШИФР 
 
 
 СЕЙЧАС 
Мама находит меня в кладовке. Я вжался в угол и вздрагиваю от резкого света, заполнившего дверной проем. У меня во рту кровь и осколки керамики.
Хочется их выплюнуть, но тогда она увидит месиво, в которое превратили мои десны осколки солонки. Острые углы так и вонзаются под язык и колют мягкое нёбо, но глотать нельзя — осколки могут встать поперек горла. Соль в порезах на языке лютует. Я пытаюсь улыбнуться маме, напрягая как можно меньшее количество лицевых мышц. Капля слюны просачивается сквозь губы и мажет подбородок красным.
Мама переводит дыхание, берет себя в руки и врывается в кладовку. Она прикладывает к моим губам ворох бумажных полотенец.
— Плюй, — командует она.
Я плюю. Мы разглядываем сгусток у нее на ладони. Он похож на миниатюрное поле боя: кровь и крошки фарфоровых костей — как будто я выхаркал останки сражения, развернувшегося только что в моей голове. Мама тычет в это безобразие пальцем.
— Почему не считал? — спрашивает.
Я пожимаю плечами. Она цокает языком и вздыхает. Мама говорит:
— Открой рот.
Не сразу, но я запрокидываю голову и разеваю рот.
— Аааа. Нне теерь нушны ломбы?
Она смеется, и, слыша это, я немного расслабляюсь. Ее руки, теплые и уверенные, поворачивают мою челюсть к свету. Смех смолкает.
— Ох, Питти, — шепчет она, — зачем же ты так с собой.
— Фсё так лоха?
— Могло быть и хуже. Обойдется без больницы, но все же…
 
Она достает из кармана халата пару тонких медицинских перчаток и натягивает их.
Медицинские перчатки, соображаю я как сквозь вату. В халате. В четыре часа утра. Ничего себе, какой я предсказуемый.
Она тянется к моему рту.
— Готов? — Я сжимаю ее руку. — Три, два, один, и… поехали.
Она поочередно выдергивает из моих десен застрявшие осколки, отчего я каждый раз вздрагиваю, и они с тихим звоном осыпаются на пол. Донышко солонки зажато у меня в правой руке. Белые зубцы раскуроченных стенок торчат из-под пальцев, как зеркальное отражение уничтоживших ее зубов. До сих пор чувствую, как крошится керамика. Паника давит на челюсти, как рычаг, все крепче и крепче зажимая солонку в тиски моих зубов, пока я не понимаю, что нажал слишком сильно, и чувствую взрыв шрапнели у себя во рту.
Закончив, мама снимает перчатки, комкает их и запихивает на одну из пустых полок. Из другого кармана халата она достает маленькую ручку и черную записную книжку. Я смотрю на блокнот с ненавистью, хотя понимаю, что по-другому она не умеет: она человек науки.
— Ну, — говорит мама, — рассказывай.
— Что рассказывать?
Она сверлит меня Взглядом № 4. Все, у кого есть родители, знают этот взгляд. Он как бы говорит: «Пока что, родной, ты в дерьме всего по щиколотку, но если продолжишь испытывать мое терпение, тебе понадобится акваланг».
— Пусть это только у тебя в голове, Питер Уильям Блэнкман, но я вытащу из тебя это наружу, — говорит она, пряча ручку в кулаке, и хватает с полки консервный нож. — Даже если придется пустить в ход вот это.
Я хмыкаю, и отголоски приступа немного отступают.
— У меня был приступ, — сознаюсь я.
— Это я поняла. Мы говорили о том, чтобы попробовать преодолеть это с помощью счета.
— Я пробовал.
— И как?
Я смотрю на месиво в своей ладони.
— Безуспешно.
Еще один Взгляд, продолжительный и строгий, переходящий в № 5: «Мы знать способы, чтобы заставлять вас говорить, герр Блэнкман», но вслух она говорит другое:
— Почему безуспешно?
Я ощупываю языком ранки под губами и морщусь.
— У меня кончились числа.
На смену Взгляду № 5 приходит откровенное недоверие.
— У тебя кончились числа?
— Да.
— Питер, ты один из лучших математиков среди ребят своего возраста в Лондоне, а может, и во всей стране.
— Ну, так уж и в стране… — Да, так уж и в стране. Если вы думаете, что я не слежу за рейтингами, то вы спятили. — Но…
— Тебе ли не знать, что числа не могут закончиться. Просто продолжай добавлять по единице, и дело в шляпе! Новое число готово. Как по волшебству.
— Знаю, но…
— Только это не волшебство, — продолжает издеваться она, — а обычная математика, — и скрещивает руки на груди. — Если тебе удалось исчерпать безграничный ресурс натуральных чисел, Питер, только представь, что ты делаешь с моим терпением.
Молчание. Я бросаю взгляд на дверь кладовки и подумываю о том, чтобы броситься к ней.
— Питти, — говорит мама, и сарказма в ее голосе как не бывало. Тени у нее под глазами кажутся глубже, и тут я со всей отчетливостью осознаю, насколько важный завтра предстоит день и что каждая секунда, проведенная здесь со мной, по капельке лишает ее сна. — Зачем ты грыз посуду? Поговори со мной.
Я дую щеки.
— Ладно…
Признаю, это целиком и полностью мой косяк, тактическая ошибка. Я чувствовал приближение приступа за версту. Я должен был успеть подготовиться.
На часах было три двадцать девять, а я все никак не мог уснуть. Глаза превратились в булыжники, и потолок перед ними деформировался и волнился, точно океан кремового цвета.
Завтра важный день, думал я. Важный день начнется уже через три часа тридцать одну минуту, так что неплохо было бы закрыть глаза и немного поспать. Ничего не получалось, потому что я знал, что вставать нужно через три часа и тридцать одну минуту, и это меня нервировало.