Осип Мандельштам: ворованный воздух. Биография
Ослабленный физически и морально, Осип Эмильевич не был готов к страшной лагерной жизни, к страшной лагерной зиме. Когда-то в юности он почти риторически вопрошал: «За радость тихую дышать и жить / Кого, скажите, мне благодарить?» В 1920-е годы поэт повторил и развил эти строки в одной из своих статей: «Ребенок кричит оттого, что он дышит и живет, затем крик обрывается – начинается лепет, но внутренний крик не стихает и взрослый человек внутренне кричит немым криком новорожденного. Общественные приличия заглушают этот крик – он сплошное зияние <…> это вечное “я живу, я хочу, мне больно”» (II: 341). Законы лагеря были устроены таким образом, чтобы внутренний крик человека прорвался наружу, чтобы «мне больно» возобладало над тихой радостью «дышать и жить».
Свидетельство В. Меркулова: «С Мандельштама сыпались вши. Пальто он выменял на несколько горстей сахару. Мы собрали для Мандельштама кто что мог: резиновые тапочки, еще что-то. Он тут же продал все это и купил сахару» [1029]. Свидетельство Д. Злотинского: «Мы стали (очень быстро) замечать странности за ним: он доверительно говорил нам, что опасается смерти – администрация лагеря его хочет отравить. Тщетно мы его разубеждали – на наших глазах он сходил с ума» [1030]. Свидетельство Д. Маторина: «Я говорил Мандельштаму: “Ося, делай зарядку – раз; дели пайку на три части – два”. А он пищу не по-человечески ел, глотал все сразу, а это, хоть и мало, все же 400 граммов! Я ему: “Ося, сохрани”. А он мне: “Митя, украдут” <…>. Было и еще одно: он пал духом, а значит – все потерял» [1031].
Развязка наступила 27 декабря 1938 года. Из воспоминаний Ю. Моисеенко: «В ноябре нас стали заедать породистые белые вши <…>. Сыпной тиф проник, конечно, и к нам. Больных уводили, и больше мы их не видели. В конце декабря, за несколько дней до Нового года, нас утром повели в баню, на санобработку. Но воды там не было никакой. Велели раздеваться и сдавать одежду в жар-камеру. А затем перевели в другую половину помещения в одевалку, где было еще холодней. Пахло серой, дымом. В это время и упали, потеряв сознание, двое мужчин, совсем голые. К ним подбежали держиморды-бытовики. Вынули из кармана куски фанеры, шпагат, надели каждому из мертвецов бирки и на них написали фамилии: “Мандельштам Осип Эмильевич, ст. 58 (10), срок 10 лет”. И москвич Моранц, кажется, Моисей Ильич, с теми же данными» [1032]. Свидетельство Д. Маторина: «А дальше за дело принялись урки с клещами, меня они быстро выгнали. Прежде чем покойника похоронить, у них вырывали коронки, золотые зубы. Снимали с помощью мыла кольца, если кольца не поддавались, отрубали палец. У Мандельштама, я знаю, были золотые коронки… И только потом хоронили: в нательной рубахе, кальсонах, оборачивали простыней и отвозили на кладбище без гроба. На Второй Речке за первой зоной рыли траншеи – глубиной 50–70 см и рядами укладывали» [1033].
Так окончил свой земной путь Осип Эмильевич Мандельштам. Впереди ожидали долгие годы почти полного забвения на родине.
Эпилог
Надежда Яковлевна
1На Западе в 1940–1950-е годы время от времени появлялись отдельные публикации и републикации стихов Мандельштама, а также воспоминания о нем. СССР хранил ледяное молчание вплоть до 1957 года, когда малотиражная специализированная газета «Московский литератор» в номере от 16 июня напечатала крохотную заметку без подписи о создании, 28 февраля 1957 года, комиссии по литературному наследию поэта.
Еще четыре года спустя, в первом номере «Нового мира» за 1961 год, активный член этой комиссии, Илья Григорьевич Эренбург, поместил очередные главы своих мемуаров «Люди, годы, жизнь». О Мандельштаме здесь говорилось подробно и восторженно и даже полностью приводилось его «крамольное» четверостишие 1935 года:
Пусти меня, отдай меня, Воронеж:Уронишь ты меня иль проворонишь,Ты выронишь меня или вернешь,Воронеж – блажь, Воронеж – ворон, нож…Потом последовали скупые публикации поздних стихов Мандельштама в московском альманахе «День поэзии» (1962) и в № 8 журнала «Москва» за 1964 год. В 1967 году в издательстве «Искусство» вышел мандельштамовский «Разговор о Данте», с содержательным послесловием Л.Е. Пинского и примечаниями подвижника мандельштамоведения А.А. Морозова.
Однако более или менее полноценного советского издания книги стихотворений Мандельштама любителям поэзии пришлось дожидаться вплоть до 1973 года, хотя в издательский план она была включена еще в 1959 году. И то книгу обезобразило отсутствие «Стихов о неизвестном солдате», а еще больше – трусливое и лживое предисловие Александра Дымшица [1034].
Фрагменты о Мандельштаме в подцензурных советских мемуарах в лучшем случае (как у того же Эренбурга) сводились к изображению трогательного поэта-чудака; в худшем (как, например, у Александра Коваленкова) – читателю предлагается портрет слегка замаскировавшегося идеологического врага: «…За каждой строкой этого оказавшего настолько заметное влияние на литературные течения тридцатых годов поэта, что даже появился термин “мандельштамп”, стоял призрак буржуазной цивилизации Запада. Сергей Есенин однажды даже пытался бить Мандельштама. И было за что» [1035].
В интеллигентской среде циркулировали разнообразные, порою – фантастические слухи о поэте и о его последних годах, свидетельством чего может послужить куплет, приписанный кем-то к известной песне Юза Алешковского «Товарищ Сталин, Вы большой ученый…»:
Для Вас в Москве открыт музей подарков.Сам Исаковский пишет песни Вам.А нам читает у костра ПетраркуФартовый парень Ося Мандельштам.Информативным источником для этого куплета послужили мемуары Эренбурга.
Кардинально важным событием стал выход в США, в 1955 году, однотомного «Собрания сочинений» Мандельштама под редакцией Г.П. Струве и Б.А. Филиппова. Впоследствии состав и нумерация томов менялись. В итоге их, за четверть века, было издано четыре.
До вдовы поэта, Надежды Яковлевны, экземпляры этого собрания зачастую добирались весьма извилистыми путями. Из рассказа Алексея Аренса: «Однажды мне позвонили. Женский голос: “Альоша? Аренс?” Я говорю: “Да” <…>. Женский голос: “Нам надо встретиться, у меня для Надежды подарок от Мариолины <Ронкале – итальянской славистки>” <…>. Женщина сказала, что будет в шубе. Она оказалась похожей на Буратино, с длинным носом, такая смешная, и в шубе расклешенной – наверное, ондатра или что-нибудь в этом роде. Короткий такой мех, блестящий, красивый. Мы поехали на метро к Надежде Яковлевне <…>. И когда мы приехали, то эта итальянка сказала: “Надежда Яковлевна, у Вас есть ножницы?” Потом она разрезала подкладку, достала три экземпляра первого тома Мандельштама, проговорив: “Видите, как я легко обманула ваших таможенников”» [1036].
«У вдовы Осипа Мандельштама светлые ведьминские глаза, мелкие кошачьи зубы и детская улыбка с легкой приправкой яда, – вспоминает тогдашний облик Надежды Яковлевны Эллендея Проффер Тисли. – Ей шестьдесят девять лет, выглядит она гораздо старше, но хрупкость ее обманчива» [1037].
Только после появления многотомного американского Мандельштама Надежда Яковлевна смогла вздохнуть относительно спокойно. Казавшаяся ей почти безнадежной миссия была вопреки всему выполнена – мандельштамовские стихи 30-х годов обрели читателя, и с этим уже никто, ничего и никогда не смог бы поделать.