Вор весны (ЛП)

— Мне очень жаль, — говорит Аид. — Я никогда не должен был…
— Я кое-что видела, — говорю я ему, прежде чем теряю самообладание. — В бассейне. Я солгала. Я не хотела тебе говорить, потому что… наверное, я не была уверен, что… что это значит. И я знала, что тебе стыдно, но я видела, как ты кого-то убивал.
Аид отводит взгляд.
— Я убил много людей.
— Эта, она умоляла..
Его челюсть дергается, и я знаю, что он знает, кого я имею в виду.
— Я не могу объяснить тебе все плохие вещи, которые я сделал. Я не могу рассуждать и распределять их всех. Я не хочу оправдываться перед монстрами из моего прошлого.
— А они есть? В твоем прошлом?
Он наклоняет голову, внимательно рассматривая меня.
— Я надеюсь на это. Но я знаю, что способен сделать это снова, если потребуется.
— Ее вызывали на допрос? — спрашиваю я, наполовину умоляя. Пожалуйста, назови мне причину, по которой тебе пришлось ее убить.
Он выдыхает.
— Я Владыка Подземного Мира, но я не выношу приговора.
— Это не ответ!
— Я мог бы оправдать ее смерть. Другие не осудили бы меня за это. Это то, что ты хотела услышать?
Я смотрю на него с каменным выражением лица целую секунду, прежде чем оторвать от него взгляд.
— Да. — Я иду впереди него в тронный зал, через это место, пытаясь рассеять власть, которую оно имеет надо мной. Это наполовину работает, но я чувствую, как его взгляд скользит по моему телу. Интересно, насколько его преследует этот момент, вспоминает ли он когда-нибудь водоворот ее крови на полированном черном полу. — Почему мы здесь? — Спрашиваю я.
Аид выглядит смущенным, судя по моему вопросу или нашему предыдущему разговору, я не знаю.
— Все, кто хоть что-то собой представляет, будут на Празднике зимнего солнцестояния. Поскольку мое твое похищение было настолько публичным, люди будут ожидать, что ты будешь там. И будешь… не самой собой.
— Буду какой-нибудь покорной, кроткой маленькой смертной, ты имеешь в виду?
— Да, — отвечает он каменным голосом. — Откровенно говоря, это будет ужасно для тебя. Я даже не знаю… люди могут говорить тебе разные вещи. Делать с тобой всякие вещи. И я, возможно, не смогу защитить тебя.
Мое горло сжимается, и я пытаюсь не вызывать в воображении видения того, что это может повлечь за собой.
— Я понимаю.
— Возможно, будет лучше, если я зачарую тебя. Сделать так, чтобы вся ночь прошла в одно мгновение…
— Нет! — резко говорю я. — Пожалуйста, я не хочу… это будет похоже на то, что меня накачали наркотиками. Я думаю, что не знать было бы хуже, чем знать, гадать, что…
— Я бы никогда ничего не сделал тебе без твоего разрешения, — говорит он. — Ты же знаешь это??
— Я… да. — Говорю я. — Но как насчет других людей? Что бы они сделали?
— Ничего слишком далекого. Было бы сочтено, э-э, грубым, делать слишком много с любимым заколдованным смертным, но многим нравится раздвигать рамки. И фейри… их границы, как правило, отличаются от смертных.
Я на мгновение задумываюсь, не в силах удержаться от того, чтобы не представить себе что-то вроде повторения Самайна. Может быть, было бы лучше не вспоминать. Но я все еще думаю, что гадать о том, что произошло, было бы еще хуже.
— Позволь мне пойти самой собой, — прошу я. — Если это станет слишком невыносимо, я всегда могу прийти к тебе во время вечеринки, верно?
Он кивает.
— Я или к Ирме, если я буду недоступен. Я не совсем доверяю ей, но она дала свое слово.
— Ты ей не доверяешь?
— Я никому не доверяю. Как ты думаешь, почему я позволяю скелетам охранять границы? Мертвецы не рассказывают сказок.
— Это отвратительно.
Он пожимает плечами.
— Возможно, нам придется потренироваться, чтоб ты вела себя, как мой зачарованный питомец.
— Я уверена, что со мной все будет в порядке. Я превосходная актриса. Однажды играла роль Титании в школьной постановке «Сон в летнюю ночь». Хотя я думаю, что они хотели видеть меня в спектакле только потому, что я купила свой собственный костюм. Неважно. Я все же была хороша.
Аид ухмыляется.
— Я уверен, что ты была восхитительной королевой фейри.
 
— Знаешь что, Повелитель Ночи? Я была ею.
При этом я чувствую себя легче, нормальнее, тьма этого ужасного украденного воспоминания рассеивается. Аид, должно быть, тоже это чувствует, потому что он все еще улыбается, щелкая пальцами. Музыка кружится по темному залу, а голубое пламя мерцает в калейдоскопе цветов.
— Что это такое? — Спрашиваю я.
— Музыка. Возможно, от тебя будут ожидать, что ты будешь танцевать. Мне нужно убедиться, что ты умеешь.
— Хорошо, — говорю я, склоняясь в низком поклоне, — как прикажет, мой господин.
Я как раз собираюсь включиться в музыку, когда в коридоре раздается голос.
— Владыка Аид! Твоя собака съела мой бекон!
Аид вздыхает.
— Мои собаки съели твой бекон, женщина! — Он смотрит на меня. — Я сейчас вернусь.
Он исчезает, и музыка — легкая, ритмичная, классическая мелодия — вливается в меня. Я все равно танцую, поворачиваясь и кружась в такт ритму, вспоминая нимф прошлой ночи. Я не из тех, кого можно назвать прирожденными танцорами, но обычно я восполняю недостаток врожденного мастерства чистым энтузиазмом. Мне всегда это нравилось.
Я представляю себя лунным лучом, пузырьком на ветру, тростинкой в воде, что мое тело гибкое, как ива. Я притворяюсь до тех пор, пока почти не могу себе это представить.
Я разворачиваюсь, и Аид оказывается позади меня. Мой вздох затихает, когда он обнимает меня одной рукой за талию, а другой касается моей ладони. Жар его кожи проходит сквозь меня, и он близко, так близко. Он кружит меня по комнате, и я становлюсь одновременно легкой и тяжелой, как будто плыву и тону на одном дыхании. Я чувствую себя раскрасневшейся, пьяной и бредящей, а музыка словно превращается во что-то осязаемое, гущей тумана, тяжелее летней жары. Цвета имеют форму и края, острые, как ножи, и мягкие, как перья. Я в ужасе от того, что музыка прекращается. Я в ужасе от того, что она будет продолжаться.
Медленно она ускользает. Мы останавливаемся посреди зала.
— Ты дрожишь, — говорит он.
— Все дело в музыке.
— До тех пор, пока ты не начинаешь бояться меня.
— Нет.
Но я боюсь. И не из-за прошлой ночи, а из-за бледного воспоминания о чудовище. Я боюсь, потому что меня к нему влечет.
— Новая песня, — быстро говорю я.
— Что?
— Новая песня. Что-нибудь в стиле классического рока.
— Большинство фейри находят это слишком современным. Какова была бы эта цель?
— Веселье, Аид. Цель — это веселье. Ты ведь разбираешься в веселье, верно?
— Едва ли, до недавнего времени.
Я стараюсь не обращать внимания на тяжесть этого, на невероятно печальную правду об этом и на тяжесть ‘недавно’. Я проглатываю и то, и другое.
— Классический рок, пожалуйста.
Он щелкает пальцами, и по обсидиановым залам разносится мелодия. Песня, которую мы с отцом слушали бесчисленное количество раз, когда делали ‘большую уборку на кухне’ воскресным утром. Мы скользили по скользкому полу и притворялись, что наши швабры — это микрофоны.
Это идеально. Что-нибудь острое и быстрое, к чему не нужно прикасаться, и что напоминает мне о доме так, что мне не больно. Аид смеется над тем, как нелепо я двигаюсь, а затем попадает в тот же ритм. Его волосы распущены, падают на щеки, и он выглядит раскрасневшимся, диким, красивым обычным человеком.
Я едва дышу, пока песня не заканчивается, стоя там, у меня кружится голова от смеха. Если бы поблизости была мягкая поверхность, я бы рухнула на нее.
Интересно, упадет ли он в обморок вместе со мной?
— Гм, — произносит голос у дверей. — Не совсем то, что я бы назвала танцевальной практикой, лорд Аид.
Аид засовывает руки в карманы и равнодушно пожимает плечами.
— Мне не нужно практиковаться»
— Да, — говорит Ирма.
— Грубо, говорю я. — Верно, но грубо.