Имперская жена (СИ)
Кажется, мама всерьез опасалась, что дорогое вино может закончиться. Даже отец лишь едва касался губами края своего бокала, но не пил. Я поступала так же. Гость, похоже, этого не замечал.
Блюда исчезали с пугающей скоростью. Во рту Мателлина. Из нас же привычным манером ел лишь Леций, который не понимал ситуации. Но даже он в итоге почувствовал неладное и отставил приборы.
Мателлин вытер губы салфеткой:
— Вполне съедобно, госпожа Орма. Я даже удивлен.
Я убрала руки на колени и изо всех сил сжала кулаки. Хотелось поставить его на место. Мама накрыла прекрасный стол! Но если я сделаю глупость — отец меня убьет.
Мама улыбнулась, и я буквально чувствовала, каких усилий стоила эта улыбка:
— Благодарю, ваша светлость.
— Мне понравилось вот это, — он ткнул пальцем в стоящее прямо перед ним блюдо, и я только-только заметила, что у имперца были длинные ногти, выкрашенные перламутром. Даже мама не могла похвастаться такими. — Что это, в черепках?
— Это рубленое мясо горных черепах под кислым соусом, ваша светлость. Блюдо по местному рецепту.
— Блюдо пещерных дикарей…
— Даже вам пришлось по вкусу, ваша светлость.
Он кивнул, вытягивая губы:
— Ну да… Ну да… Проведя в этом месте всего несколько часов, я уже чувствую, как начинаю дичать. Как вы живете здесь? Ума не приложу!
Отец отставил тарелку:
— Мы живем соответственно нашему положению, ваша светлость. Чтим Императора и ни на что не жалуемся.
О… в этот момент отец казался стократ достойнее этого отожравшегося имперского петуха. У меняя даже кольнуло сердце. Нет, отец не был таким каменным, как всегда казалось. Мама всю жизнь прятала свои слезы, а он — уязвленную гордость.
Мателлин кивнул:
— Что ж… это достойно и вызывает уважение. — Он подался вперед, будто желая секретничать с мамой: — Считаю все же своим долгом сказать, что вот эти цветы госпожа… как они… — казалось, он пытался вспомнить название.
— …орхидеи, ваша светлость.
— Да, эти орхидеи… давно дурной тон. Эти цветы уместны на похоронах, но никак не за столом. Они буквально отбивают аппетит.
Я едва не задохнулась от возмущения. Как он смеет?! Как смеет?! Мне казалось, мама сейчас рухнет. Он понятия не имел, что значат для нее эти цветы.
Я не удержалась, даже вскочила:
— Эти цветы — моя прихоть, ваша светлость. Мне показалось, что это будет красиво. Надеюсь, мой дурной вкус еще можно как-то исправить верными наставлениями.
Он смотрел на меня так, будто только что заметил мое присутствие. Будто мучительно пытался вспомнить, кто я такая. Наконец, кивнул:
— Надеюсь, еще не все потеряно, госпожа. Возможно, в Сердце Империи вам еще сумеют привить должные манеры. Разумеется, если они понадобятся.
Отец неестественно выпрямился:
— Ваша светлость, я прошу ответа лишь на один вопрос: кому предназначена моя дочь?
У меня внутри все оборвалось. Я так и продолжала стоять, касаясь скатерти кончиками пальцев. Забыла, как дышать. Мателлин вытянул губы дудкой, постукивал по тарелке посеребренной вилкой:
— Я не могу дать ответ, которого не знаю, господин Орма.
Мама прижала ладонь к груди:
— Ваша светлость, я прошу, как мать…
Он покачал головой:
— Увы, госпожа, я не знаю. У меня лишь приказ.
— Но, как выбор пал на нашу дочь? Почему?
Имперец даже посерьезнел:
— И здесь я не отвечу. Моя миссия заключается лишь в том, чтобы доставить вашу дочь в Сердце Империи. Вы должны удовлетвориться таким ответом. Приказ Императора. Вы должны быть счастливы этим. — Он опустил вилку, потирал пальцы, оглядывая стол: — Полагаю, уже можно подавать основное блюдо, госпожа.
От этих небрежных слов все отошло на второй план, даже мое замужество. Мама мгновенно побелела. Если вообще можно было побелеть еще сильнее. Я прекрасно понимала, что она подала все, что могла подать. Блюд больше нет. И если этот жирный боров не наелся тем, что было подано…
Это было крахом. У меня даже свело живот от ужаса. Бедная мамочка! Я боялась даже представить, что она чувствовала сейчас. Этот имперский чужак позорил ее, как хозяйку. Он сожрал половину стола — неужели ему мало? Ситуация была невозможной. Немыслимой. Повисла удушающая тишина, в которой раздавалось лишь шумное дыхание Мателлина. Еще мгновение — и маме придется признаться, что подать больше нечего.
Я коснулась пальцами ключиц, потирая. Шумно задышала, так, чтобы все обратили внимание, будто мне не хватало воздуха. Когда, наконец, я поймала на себе настороженные взгляды, закатила глаза и рухнула с высоты своего роста прямо на пол, изображая обморок. Ощутимо приложилась затылком о камень, но сейчас это было неважно. Я замерла, не шевелясь, размякла. Лишь слушала.
Вскрикнула мама, раздались торопливые шаги. Меня приподнимали, вероятно, отец. Мягкие пальцы осторожно пошлепывали по щекам. Мама.
— Сейя, доченька! Очнись!
Я не отзывалась. Нужно было тянуть время, чтобы обед перестал иметь значение. Чтобы у Мателлина пропал аппетит. К счастью, мама поняла мою уловку. Я заметила это по тончайшему изменению окраски голоса. В нем сквозила благодарность и такая необыкновенная нежность, которая может звучать только в материнском голосе.
Кажется, она успокоилась, поднялась.
— Ваша светлость, прошу простить нас за испорченный обед.
— Она больна? Ваша дочь?
Прозвучало с таким пренебрежением, что я закусила губу. К счастью, Мателлин не видел моего лица. Но хотелось тут же вскочить, ответить что-то ядовитое. Мама была гораздо деликатнее:
— Сейя совершенно здорова, ваша светлость. Вы должны извинить нашу дочь. Она слишком взволнована. Мы в первый раз принимаем такого высокого гостя. И… такие новости…
Но я зацепилась за эти слова. Может, если имперец сочтет меня больной, это освободит от каких бы то ни было обязательств? Кому нужна больна жена? Но отец прекрасно понимал, что я притворяюсь, и я боялась даже помыслить, что может меня ожидать, если что-то пойдет не так.
Мателлин не унимался:
— Что заключает ваш врач о ее здоровье? Где он? Почему до сих пор не позвали?
Я чувствовала, как напрягся отец. Его пальцы сдавили мою руку.
— В нашем доме нет врача, ваша светлость. К счастью, мы не нуждаемся в его услугах. В случае редкой необходимости я посылаю за врачом в город.
Повисла пауза. Имперец шумно втянул воздух:
— Я вызову судового медика, господин Орма. Вашу дочь нужно осмотреть.
Только этого не хватало! Я сделала вид, будто только что очнулась:
— Благодарю за заботу, ваша светлость, но мне уже лучше. — Я поднялась, демонстративно ухватилась за спинку стула: — Прошу простить мне мое волнение. Но я так боюсь не понравиться вам, не оправдать ожиданий. Мне очень жаль, что обед оказался испорчен по моей вине. Но я прошу у вас позволения удалиться в свою комнату и прилечь. Я была бы очень признательна, если бы вы позволили маме проводить меня. Ее внимание прогонит мое недомогание вернее компетентности медика.
— Конечно, госпожа. Но к завтрашнему утру вы должны быть готовы и полностью здоровы. Мы улетаем завтра, и я не намерен задерживаться здесь ни минутой дольше положенного.
6
Я не спала эту ночь. Наверное, не уснула бы, даже если бы выпила все мамины успокоительные эссенции. Сердце колотилось так сильно, что я боялась, что оно оборвется. Даже заболело в груди. Если я усну — украду у себя же самой последние часы, проведенные дома. Но все равно не верилось, что уже завтра я в последний раз сойду по знакомым ступеням, увижу знакомые пейзажи, услышу потрескивание кислородного купола. В последний раз.
Но невыносимее всего было осознавать, что я могу больше никогда не увидеть маму, отца, братьев. Разве такое возможно? Отец порой уезжал на несколько дней, но мама всегда была рядом. Всегда. Я всегда точно знала, что если поднимусь по лестнице в ее комнаты — найду ее там. Или в оранжерее, среди любимых цветов. От этой мысли становилось невыносимо, и я холодела. Одна. Одна с этим чванливым завитым имперцем.