Князь Барбашин (СИ)

А ведь, кроме организации власти высших кругов, на Руси нужно было ещё и губную реформу провести. А то Иван-то в этой версии истории может и родится, но вот будет ли он таким же Грозным, трудно сказать. И это было бы весьма плохим будущим для Руси, поскольку именно его реформы и обеспечили ей тот фундамент и запас прочности, на котором она устояла, даже провалившись в Смуту. Да и кто сказал, что местное самоуправление это плохо? Как и Земский собор? Пётр I. Но разве он истина в последней инстанции? Жаль, что реформы Грозного освещаются в России не очень-то популярно, но пока детишки в школу ходили, он этот вопрос освежить успел. А уж находясь здесь, и концепцию набросал на бумаге.
Но всё это дело даже не завтрашнего дня, а пока что, наверное, стоит прислушаться к совету старших и вправду больным сказаться. Хотя впереди столь важные дела намечаются, что дома отлёживаться ну просто некогда.
Одним из них был Крым и всё, что с ним связанно. Великая замятня, начавшаяся там после гибели Мехмед-Гирея, вроде бы сошла на нет, едва Саадет-Гирей, отпущенный султаном по просьбе Мемиш-бей Ширина, спустился с борта турецкого судна на пристань в Кафе. Имея поддержку султана, части крымских родов и отряд турецких янычар в две сотни воинов за спиной, он тут же объявил себя новым ханом, не очень-то и ожидая официальных выборов, а когда в Кафу прибыл Гази-Гирей чтобы то ли отстоять свои права на престол, то ли склониться перед волей султана, Саадет-Гирей просто приказал янычарам схватить бывшего хана и отрубить ему голову. А поддерживающих Гази братьев и вельмож схватить, заковать в цепи и бросить в темницу. Остальным же беям хан пообещал подвергнуть их модной в ту пору при османском дворе казни – посадить на кол, если хоть кто-то вздумает перечить хану. Родовитые крымские беи, не привыкшие к тому, чтобы что-то в ханстве решалось без их согласия, а кровь чингизида лили вот так легко и при подданных, в ужасе промолчали. Они еще сто раз пожалеют о том, что оставили в астраханской степи своего хана Мехмед-Гирея, но позже, когда поймут, что раньше было лучше, и, по крайней мере, не нужно было постоянно опасаться за свою… голову. Но сейчас им не оставалось ничего иного, как провозгласить Саадет-Гирея новым ханом, тем более, что ослабленное и опустошенное ханство ничего не могло противопоставить турецким силам.
Однако уцелевшие родственники "невинно пострадавших" вовсе не смирились, а затаились по своим родовым вотчинам, копя праведный гнев на нового хана и ожидая удобной оказии.
Правда, в первую очередь всем жителям полуострова (и "жертвам террора" тоже) требовалось обезопасить родной Крым от новых вторжений. И потому хан с армией выдвинулся на Перекопский перешеек, где встал лагерем, наглухо заперев вход любому войску с материка. Увы, но после зимнего разграбления весь Крым едва смог выставить лишь пятнадцать тысяч войска, из которых в поход пошли чуть больше половины, да и тех воинами назвать можно было с очень большой натяжкой. Ведь лучших коней увели с собой налётчики, и теперь крымским всадникам приходилось довольствоваться лишь старыми клячами да жеребятами. Но Саадет-Гирей всё одно чувствовал себя вполне уверенно. Ведь под его командой находились сотня пушкарей да несколько десятков пушек турецкой артиллерии, так что при такой огневой мощи, собранной в одном месте, Крым мог успешно отбить все новые набеги из степи. Ну а разглядев плачевное состояние перекопских укреплений, хан повелел возвести вместо них новую, более мощную крепость, для чего выпросил у султана умелых зодчих и нагнал на перешеек тысячи рабов.
И закипели строительные работы, а сторожевые отряды были распущены по степным дорогам, чтобы не проглядеть новое наступление противника. Однако Мамай, узнав, какую силу приготовил для встречи с ним крымский хан, счёл за лучшее и вовсе не приближаться к Перекопу.
А потом ко двору Саадет-Гирея порознь прибыли бежавшие от русских после разгрома на Итяковом поле казанский правитель Сагиб-Гирей, и его племянник Сафа-Гирей, принёсший страшные подробности о гибели Казани. Их тут же, по приказу хана, взяли под арест и заточили в Балаклавскую крепость, где стоял турецкий гарнизон. Хан объяснял свои действия тем, что он якобы наказывает родственников за трусость и сдачу одного из татарских юртов неверным, но было немало тех, кто подозревал, что он просто опасался, что также носящий ханский титул Сагиб-Гирей станет фигурой, вокруг которой будут группироваться недовольные его правлением. А про напутствие русского вельможи Сафы-Гирея не слышал в Крыму только глухой. Так что словам хана мало кто поверил и среди татар началось брожение, так как многие были недовольны из-за "отуреченности" Саадета, из-за чего внимание многих беев обратилось на его племянников Сафа-Гирея и Ислам-Гирея, в которых увидели подходящие кандидатуры на ханский престол. Это не стало тайной для Саадат-Гирея, приказавшего убить Сафу и Ислама в феврале 1524 года. Однако, прежде чем свершилось очередное кровопролитие, отряд мятежных беев смог вызволить Сафу и Сагиб Гиреев из темницы, не побоявшись даже гнева султана. Впрочем, это всё же не спасло первого от ножа убийцы. А вот Сагиб-Гирей сумел улизнуть и на время затаиться где-то в степи.
 
Но это всё свершится после Рождества, а пока что Сафа-Гирей и Сагиб-Гирей томились в тёмном зиндане, гадая о той участи, что придумал для них правящий родственник. А ко двору Саадет-Гирея между тем прибыл глава хаджи-тарханских мангытов Тениш-мирза, который был ласково принят ханом и быстро стал вхож в его ближний круг, что было воспринято в Москве, как намёк на то, что политика усопшего Мехмед-Гирея в отношении осколков Золотой Орды будет продолжена. Этому способствовали и произнесенная Саадетом во всеуслышание грозная фраза о том, что он намерен отомстить за кровь Мехмеда и Бахадыра, и продолжить дело рук погибшего.
С учётом же того, что у Саадет-Гирея теперь имелись под рукой не только привычные по набегам на русские украины отряды мурз и беев, но и ружейные стрелки, янычары-привратники и пушкари, заставило думцев обратить пристальное внимание уже на собственную армию. Ведь столкновение с двадцатитысячным янычарским корпусом, прибытие которого ожидалось для укрепления нынешнего хана на троне, явно вылилось бы не в пользу поместной конницы. Правда на Руси слабо верили, что султан пришлёт такую силу, но даже пары тысяч вышколенных турецких войск хватит, чтобы значительно укрепить ханское войско.
С другой стороны, битва на Итяковом поле показала, что в Москве рановато отказались от копейного удара. Хотя бояре и признавали, что не каждый из поместных потянет коня и сбрую для подобного боя. Да и тренироваться копейщикам стоило иначе и чаще.
Опять же вспыхнули дебаты о стрельцах и пушкарском наряде. Правда, ныне о невместности управлять мужиками говорили уже меньше, но вопрос всё одно подвис в воздухе. Ибо у кого-то из стариков хватило толи прозорливости, толи дурости, вопросить о нужности дворян, если служить будут не только они. Ну и за чей счёт банкет, разумеется.
И вот как прикажите при таких делах дома отлёживаться?
Тем более на повестке дня появилась и Сибирь. Та самая, могуществом которой прирастать будет Россия.
Воспользовавшись ситуацией все эти князьки: пелымский, кондский и прочие, быстренько перестали слать меховую дань в Москву и многие из думцев, помня успешные походы Салтыка-Травина и Семёна Курбского, были бы непрочь вновь примучить их для ясячного обложения, а заодно и собственные дела поправить.
Свои пять копеек в обсуждение вставил и Андрей, напомнив, что в Чинги-Туре сидит ханом Шейбанид, а Шейбаниды как бы враги персидскому шаху, посольство к которому уже готовили в Москве. И если пойти ратью на Чинги-Туру и поставить там вместо чингизида государева наместника, то это сильно поможет укреплению отношений между двумя державами, которые, в силу политической и экономической коньюктуры, казались более важными для Руси, чем отношения с сибирскими народцами. К тому же тогда рядом окажутся и земли Тайбугинов. Которые, как вассалы казанского хана, что-то не очень-то и спешили признавать власть нынешнего казанского владетеля. Вот наличие русской военной силы под боком и заставит их переменить своё мнение. Иначе они просто окажутся между Рюриковичами и Шейбанидами, как между молотом и наковальней.